Оливия Мэннинг – Разграбленный город (страница 40)
– Он читает и рисует, но ему лень. Здесь ты сможешь приглядывать за ним, и у него будет радио. Он любит музыку.
Гай кивнул.
– Он играл на саксофоне. Надо сделать для него что-нибудь. Хорошо бы одолжить у кого-нибудь граммофон.
Теперь не было дела срочнее, чем жилье для Саши. Гай сказал, что немедленно приведет его, и убежал. Когда они вместе вернулись в квартиру, Гай, казалось, ликовал сильнее, чем его подопечный.
Деспина прибралась в комнате.
– Просто здорово, – сказал Саша и сел на кровать. – Как хорошо иметь настоящую постель.
Гарриет, однако, видела, что Саше всё равно, где жить, – главное, чтобы кто-то защищал его от недружелюбного внешнего мира.
Пока он раскладывал на столе свои бумаги и карандаши, она увидела, что среди прочего он принес свою военную форму.
– У тебя есть хоть какие-то документы? – спросила она. – Паспорт или permis de séjour?
– У меня есть вот это.
Поискав в карманах формы, он протянул ей удостоверение, которое выдавали призывникам.
Увидев то, что она искала, – его фотографию, Гарриет сказала:
– Это может послужить уликой против тебя. Лучше его уничтожить.
Она унесла удостоверение на кухню, отклеила фотографию и спрятала ее в сумочке. Сам документ она порвала на клочки и сожгла их в пепельнице.
Тем вечером Саша сел с ними ужинать. За едой они слушали новости – или, вернее, то, что служило новостями в эти дни. Сейчас передача была посвящена обвинению Кароля, которого нарекли ящиком Пандоры, породившим все бедствия Румынии. Но, сообщили слушателям, на дне этого ящика пряталась надежда, и надежда Румынии – в лице генерала Антонеску – как раз пришла к ним в студию, чтобы обратиться к народу.
Антонеску тут же завладел микрофоном. Используя библейские метафоры, он пообещал, что как только страна искупит свои грехи, то сразу же вернется к былому величию. Бояться нечего. Новый режим не повлечет за собой ни кровопролития, ни вражды. Каждого полезного члена общества, независимо от национальности или происхождения, ждет упорядоченная и безопасная жизнь.
– Как ты думаешь, можно на это рассчитывать? – спросила Гарриет.
– Почему нет? – ответил Гай. – Мы еще не проиграли войну и, может, вообще не проиграем. Британцы прославились умением выстаивать в сложных ситуациях. Антонеску не хочет вступать с нами в конфликт, и, пока здесь наша миссия, мы – признанные члены общества.
Гарриет спросила Сашу, что говорила его семья об Антонеску. Саша рассеянно потряс головой – очевидно, он никогда раньше не слышал этого имени.
– Деспина говорит, что он достойный человек.
Саша наблюдал за революцией с крыши. Что он понял в происходящем? Очевидно, она не слишком его встревожила. Возможно, ему и в голову не приходило, что происходящее может угрожать ему лично. И с чего бы ему переживать за судьбу Румынии? Хотя он здесь и родился, он был не более привязан к этой стране, чем сами Принглы. Вспомнив, что он говорит как типичный ученик английской школы – точное и вместе с тем размытое определение, – Гарриет подумала, что он всюду будет немного чужим.
Студенты Гая, взбодренные выступлением генерала, в понедельник явились в университет в полном составе, но в воздухе по-прежнему витало воскресное уныние. Театрам и кинотеатрам запретили открываться до конца недели. Хотя всем было приказано вернуться к работе, тысячи людей всё еще тянули лямку выходных: они шатались по улицам, словно ожидая знака, что их погрязший в хаосе мир снова вернется в норму.
Тем утром Белла в полной ажитации позвонила Гарриет. Она совершенно верно предположила, что после отречения Кароль задержится во дворце. Оказалось, что он пробыл там еще сутки, после чего уехал поездом, забив его ценностями.
– Он увез все работы Эль Греко! – возмущенно сказала Белла.
– Но разве не его отец их купил?
– Да, на общественные деньги. Разумеется, Лупеску и Урдэриану уехали вместе с ним. Один из официантов из их поезда пустил слух, что эта троица всю дорогу ругалась и винила друг друга в произошедшем. На границе «Железная гвардия» обстреляла их из пулемета, и им пришлось лежать на полу. Только вообразите!
Сама Белла весело хихикала, рассказывая об этом. Гарриет выразила озабоченность тем, что бывшему королю и его приспешникам пришлось целый день слушать, как ликуют по поводу их падения.
– О, за этих можете не волноваться, – сказала Белла. – Будут жить в роскоши на припрятанные деньги. Никко говорит, что их зря отпустили. Надо было их арестовать, допросить и принудить раскошелиться. «Железную гвардию» надо чем-то занять. Бог знает, что они теперь придумают.
Белла не была уверена, что «Железную гвардию» удастся не допустить до власти.
– В конце концов, кто остался? – сказала она. – Маниу поддерживает Британию, Брэтиану – против Германии. Гитлер не договорится ни с одним из них. Кроме того, в город повалили эти чертовы беженцы, заполнившие гостиницы и кафе. Из-за них цены только растут.
– Что же с ними будет?
– Бог знает, – ответила Белла.
Когда вести о революции дошли до Трансильвании, железнодорожное сообщение было прервано, и большинство беженцев только сейчас добрались до города. Тем, кто заполнил гостиницы и кафе, еще повезло. Большинство – бездомные крестьяне – вынуждены были ютиться под деревьями в парке и на Бульваре. Они прибыли в столицу во время работы временного правительства, и им уделили куда меньше внимания, чем в свое время полякам. Уполномоченных разбираться с ними не нашлось. Они целыми днями бесцельно стояли перед любым крупным зданием, где могли бы обитать чиновники. Воображая, будто со временем они добьются справедливости, они были готовы ждать днями и неделями. Возможно, именно это им и предстояло, поскольку новый Кабинет так и не собрали. В префектуре и министерствах недоставало сотрудников. Старшие чиновники целые дни проводили в процессиях грешников, бродивших по улицам в сопровождении священников и монахинь.
Выйдя из дома, Гарриет взяла извозчика и поехала вверх по Бульвару до самого фонтана, обозначавшего конец города. Она собиралась навестить Кларенса, который жил в новом доме на недостроенном бульваре. Раньше она тут не бывала и с трудом нашла нужное здание. Можно было просто позвонить ему и договориться встретиться в Английском баре, но Гарриет решила, что неожиданный визит придаст вес ее просьбе.
Когда Гарриет спросила у поварихи Кларенса, мрачной, хитроватой женщины, где господин Лоусон, та с ухмылкой показала на балкон, словно желая сказать: «Там же, где и всегда». Кларенс лежал в шезлонге, на полу рядом с ним валялся выпуск
– Мне надо отдыхать. По утрам становится прохладно. У меня слабая грудь, приходится быть осторожным.
Тенистый балкон выходил на поля, с которых дуло слабое подобие ветерка. Проглотив ехидное замечание, Гарриет мягко сказала:
– Простите, что побеспокоила вас.
Он взглянул на нее с подозрением, но, увидев, что Гарриет выглядит абсолютно серьезной, сказал:
– Вы уже слышали, наверное? Начались бомбардировки Лондона.
Утром Гарриет не успела послушать новости. Взглянув на газету, она спросила:
– Что там пишут?
– Если верить этой газетенке, то весь город полыхает. Говорят, что пожарные службы не справляются. Якобы нанесен ужасный урон, тысячи жертв, всё такое. Возможно, это всё ерунда, но кто знает?
– Если мы вернемся, то, возможно, найдем только руины.
Он пожал плечами и вылез из шезлонга.
– Хотите выпить?
Он ушел в комнату и велел принести стаканы. Гарриет осталась на балконе, потрясенная услышанным. По другую сторону дороги простиралось кукурузное поле. Кукуруза, высаженная уже во второй или третий раз, достигала всего лишь фута в высоту и всё еще была серебристо-зеленой. В поле цвели маки, придавая пейзажу весенний вид, но вдали виднелись горы, а это было верным признаком того, что летнее марево уходит, уступая прозрачной осени. На самом высоком пике поблескивал снег.
Кларенс окликнул ее. Гарриет вернулась в комнату и огляделась: темная резная мебель, расписные тарелки и вышитые красно-синим крестиком ткани.
– Крестьянская обстановка, – сказал Кларенс. – Купил ее у предыдущего владельца за несколько тысяч. Повариха досталась мне в придачу. Она живет на кухне с мужем и тремя детьми. Не лучший вариант, но, если я выгоню их, им и вовсе будет негде жить.
– Разве у крестьян бывает такая роскошная мебель?
– Бывает, но даже самые богатые из них питаются ужасно.
Он протянул ей стакан țuică. Гарриет подумала, что в этой тесной комнатенке, чересчур открытой и ярко освещенной, словно птичья клетка на стене, она бы страдала одновременно от клаустрофобии и агорафобии. Кларенс же, казалось, был всем доволен.
– Мне подходит эта квартира, – сказал он. – Жить, есть и спать приходится в одной комнате, но я не против. Мне нравится, когда всё под рукой. Но я избавлюсь от всего этого. Никому еще не говорил, но я уезжаю.
– Из Румынии?
– Именно.
– Да вы что!
По пути сюда Гарриет с благодарностью думала о том, что всё это непростое время Кларенс был рядом с ними. Теперь она вдруг пала духом.
– Думаете, пора уезжать? Здесь нельзя оставаться?