Оливия Мэннинг – Разграбленный город (страница 34)
Якимов кротко кивнул. Ничего иного он и не желал. Вернув расположение Фредди, он уже был готов с комфортом устроиться у него дома. Он откинулся на диван и закрыл глаза. Физическая и душевная усталость охватила его, и он ощутил, что скользит вниз, словно перо. Он слышал, как Фредди предложил проводить его в спальню, но не успел ответить, потому что заснул.
На следующее утро он окончательно уверился, что Фредди способен удовлетворить все его нужды. После утреннего туалета они в халатах возлежали в шезлонгах на балконе. Кофе был совершенно довоенным, еда – превосходной. Фредди был, как и прежде, очарователен. К сожалению, вокруг то и дело крутились какие-то неприятные юноши, но Фредди был нежен только с Акселем. С остальными он становился строгим командиром из das Braune Haus[50].
При воспоминании о предыдущей ночи Якимову стало немного неловко: он как будто поступил не вполне справедливо по отношению к старине Гаю. Однако, предаваясь праздному блаженству, сложно было о чем-то тревожиться. В конце концов, Гай и сам не был к нему справедлив.
После завтрака они остались лежать на солнышке, наблюдая за старинным «ситроеном», набитым мебелью и тюками, которого тянул по направлению к вокзалу мул. Фредди объяснил, что весь бензин забрали уезжающие румыны, которые к тому же отказывались делать новые поставки.
– Безнадежная нация! – сказал Фредди.
В переулке люди выстроились в очередь перед заколоченной булочной. Где-то вдалеке стреляли. Якимов пошевелился, словно собираясь встать.
– Мне надо одеться, – сказал он. – Я должен понять, что происходит в городе.
– Так ты и в самом деле журналист? – спросил Фредди.
– Что-то в этом роде. Не самое аристократическое занятие, конечно.
– А это и не аристократическая война.
Якимов кое-как сел.
– Это так уж необходимо? На улицах стреляют. Я бы тебе не советовал там гулять. Все новости мы можем узнать у мальчиков. – Он позвонил в колокольчик, и на балкон тут же вышел какой-то юноша. – А вот и Филипп. Есть ли новости, Филипп?
Филипп пересказал последние происшествия. Румынские крестьяне напали на мужчину, похожего на венгерского консула, избили его и бросили без сознания, с выбитым глазом. Люди весь день стояли в очереди в лавку, но оказалось, что она пуста, а лавочник уехал в Брашов, после чего помещение подожгли, и жильцы второго этажа сгорели заживо. Произошло столкновение в больнице: венгерские врачи обвинили румынских в вывозе оборудования, которое изначально принадлежало венграм. Одного из врачей выбросили с балкона, и он сломал шею.
Слушая этот перечень, Якимов нервно шевелил пальцами ног и повторял: «Боже!»
– Не тревожься, – сказал Фредди. – Это всё мелкие побочные неурядицы. Нет ни еды, ни бензина, ни телефонной связи, ни общественного транспорта. Кафе закрыты. Скоро не будет ни света, ни воды, ни газа, но здесь-то всё будет в порядке. У нас довольно еды и выпивки. На кухне стоит огромная печь. Во дворе есть колодец. Мы можем выдержать осаду.
Он покосился на Якимова.
– Может, ты хочешь что-нибудь записать?
– Я забыл блокнот.
Фон Флюгель велел Филиппу принести ручку и бумагу. Вручив их Якимову, он принялся объяснять, как важно вывести Трансильванию из-под управления никчемных, бестолковых румын и передать практичным, трудолюбивым венграм. На это ушел час, по истечении которого на листе появилась запись, сделанная неверной рукой Якимова: «Смена власти – это хорошо».
Покончив с этим, Фредди спросил:
– Как ты думаешь, уже настало время для аперитива?
Якимов пламенно подтвердил, что настало.
Тревожась из-за неопределенности своего будущего, он с неохотой упомянул, что был должен этим же вечером вернуться в Бухарест на Восточном экспрессе.
– Не буду скрывать, дорогой мой, – добавил он доверительно, – мне не хочется туда возвращаться. С продуктами там плохо, а на улицах неспокойно. Ты посоветовал мне покинуть Румынию, и я решил остаться здесь.
– Здесь? В Клуже? – Фредди уставился на него. – Об этом и речи быть не может. Когда румыны покинут эту территорию, она фактически перейдет к немцам.
Якимов улыбнулся как можно более убедительно.
– Ты бы мог позаботиться о бедном Яки.
На мгновение фон Флюгель замер, пораженный этой идеей, после чего решительно возразил:
– Это абсолютно невозможно. Я принадлежу к старому режиму и сам должен держаться очень осторожно. Мне никак нельзя покровительствовать представителю вражеской нации.
Он строго взглянул на Якимова, но, видя его убитое лицо, смягчился:
– Ну что ты, mein Lieber, – сказал он уже мягче. – Тебе тут никак нельзя оставаться. Возвращайся в Бухарест, как и собирался. Я пошлю Акселя устроить тебе место в спальном вагоне. Как только вернешься, приведи дела в порядок и незамедлительно отправляйся в безопасное место.
– Но куда же мне податься? – спросил Якимов, чуть не плача.
– Это, боюсь, тебе придется решить самостоятельно. О Европе речь уже не идет, конечно. Следующей будет Северная Африка. Возможно, в Индию. У нас уйдет некоторое время на то, чтобы добраться туда.
Остаток дня Якимов ел и пил, мрачно прощаясь с несбывшимися надеждами. Ближе к вечеру фон Флюгель сообщил, что Аксель сделает ему бутербродов в дорогу, явно намекая, что пора собираться. Самого хозяина ждали на ужин в его честь, организованный венграми, поэтому он не мог проводить друга на вокзал.
– И последнее, mein Lieber, – сказал он, когда Якимов печально встал. – Ты знаешь магазин ковров напротив «Мавродафни»? Когда я в последний раз был в Бухаресте, то видел там чудный олтенский ковер. Мне он показался дороговатым, и я не стал его покупать – совершенно напрасно. Не мог бы ты купить его для меня и отправить в немецкое посольство?
– Ну разумеется, дорогой мой.
– Ты его ни с чем не перепутаешь: черный ковер с узором из вишен и роз. Упомяни меня, и они сразу его достанут. Он стоил около двадцати пяти тысяч. Выдать тебе деньги сразу?
– Можно и так, дорогой мой.
Фон Флюгель открыл ящик, заполненный новенькими пятитысячными купюрами, и тщательно отсчитал пять штук, держа их так, чтобы Якимов не мог до них дотянуться.
– Наверное, мне надо записать твой адрес в Бухаресте, просто на всякий случай…
Якимов с готовностью продиктовал адрес и получил деньги.
– Кстати, – сказал он, – ты мне так и не вернул тот план.
– Завтра я отправлю его тебе по почте. Не забудь про ковер.
Друзья расстались крайне дружелюбно. Якимов был полон сожалений, Фредди держался отстраненно-вежливо. Торопясь одеться, он велел шоферу отвезти Якимова на вокзал и сразу же возвращаться.
В вечерних сумерках автомобиль катил по площади. Над шпилем собора пролетел черный аэроплан, на крыле которого красовалась надпись «România Mare»[51]. На улицах толпились крестьяне: они готовы были протестовать, но им не хватало лидера. При виде автомобиля фон Флюгеля они принялись кричать и потрясать кулаками. Однако саксонец-шофер только рассмеялся и рассказал Якимову, что крестьяне думали, будто Маниу приедет к ним и возглавит восстание против декрета, принятого на Венской конференции. Делегация весь день ожидала его на вокзале, после чего стало известно, что он приехал на автомобиле и заперся в своем доме под Клужем. Они бросились туда и застали своего лидера за сбором пожитков. Он сказал, что ничем не может им помочь, и посоветовал мирно разойтись и принять неизбежное.
– Так что они были разочарованы, – самодовольно сообщил шофер, – а господин Маниу очень расстроился.
– Надо думать, – ответил Якимов, который и сам был изрядно расстроен.
К вокзалу было сложно подъехать из-за горожан и крестьян, которые стремились попасть на поезд. Они толпились перед «мерседесом» со своими тележками, не обращая внимания на нетерпеливые гудки.
– Ох уж эти румыны, – презрительно сказал шофер. – В восемнадцатом году они жестоко изгнали отсюда всех венгров и теперь боятся мести.
Восточный экспресс, в котором Якимову забронировали купе, должен был отправиться вскоре после восьми. Шофер сказал ему, что они приехали как раз вовремя, вручил ему сумку и оставил его в одиночку протискиваться сквозь толпу у вокзала.
Когда Якимов наконец добрался до платформы, ему с трудом удалось на нее взобраться. Крестьяне заставили весь перрон мебелью и удобно на ней расположились. Некоторые уже выставили на столы и комоды спиртовки и принялись готовить маис или фасоль. Другие спали на свернутых в рулоны коврах. Казалось, они провели тут уже много часов. Люди толпились вокруг позолоченных стульев и диванов, ранее принадлежавших чиновникам. Поезд должен был вскоре прибыть, и повсюду происходили драматические сценки. Венгерки, некогда вышедшие замуж за румын, уезжали со своими мужьями, и их родители рыдали в голос, словно на похоронах. Якимов перешагнул через двух женщин, которые заливались слезами, лежа прямо на перроне. Он пробирался сквозь толпу, пока она наконец не начала редеть, после чего остановился и приготовился ждать.
Шло время. Поезд так и не появился. Через час с лишним Якимов попытался выяснить, сколько еще придется ждать, но, на каком бы языке он ни заговаривал, всё было не так. Если он говорил по-румынски, ему отвечали: «Beszélj magyarul!»[52] – а если по-венгерски – «Vorbeşte româneşte!»[53] Вопрос по-немецки был встречен молчанием. В конце концов он встретил еврея, с которым познакомился накануне в вагоне-ресторане, и узнал, что поезд задерживается на два часа. Возможно, он прибудет около десяти вечера. Услышав это, Якимов ушел в конец платформы, где нашел свободное кресло в духе Людовика XIV, хотя и не слишком удобное, уселся в него и съел свои бутерброды.