Оливия Мэннинг – Разграбленный город (страница 21)
– Я приехал погостить.
Якимов был озадачен. Не потому, что юноша вообще говорил по-английски – бухарестские евреи, как правило, знали английский, – но потому, что произношение выдавало в нем ученика частной школы. Откуда он взялся? Что здесь делает? Прежде чем Якимов успел перейти к дальнейшим расспросам, громко и гневно – как она обычно говорила с Якимовым – вмешалась Деспина. Из ее слов он понял, что она называет юношу своим племянником.
Племянник Деспины – образованный еврей! Очень правдоподобно. Якимов начал что-то подозревать. Он взглянул на юношу – тот с явным облегчением закивал, словно успокоившись от такого объяснения.
– Вы очень хорошо говорите по-английски, – заметил Якимов.
– Учил его в школе.
– В самом деле!
Поводов задерживаться на кухне больше не было. Якимов попросил чаю и ушел.
– Prea târziu pentru ceai![34] – крикнула Деспина ему вслед, и, не успев дойти до гостиной, он услышал ее хохот. Она думала, будто одурачила его. Подозрения его окрепли.
Якимов набрал себе ванну и, лежа в воде, стал размышлять об увиденном. Судя по всему, это был какой-то беженец, которого приютил Гай. Он ощутил укол ревности, но тут же вспомнил найденный в столе Гая план нефтяной скважины и решил, что юноша может быть британским шпионом. На смену ревности пришла тревога.
Сам он не раз намекал, что задействован в шпионаже, но все знали, что это одна из его шуточек. Тут же было дело серьезное. Если Гая поймают, подумал Якимов, ему придется нелегко; и тут же с возмущением осознал, что нелегко придется им всем. Бедному старому Яки, обманом вовлеченному в эти грязные делишки, придется страдать вместе со всеми.
Шпионов расстреливали. Даже если его самого не расстреляют, то уж из страны-то вышлют наверняка. И куда ему деваться в таком случае? Какой бы дырой ни был Бухарест, это был последний форпост европейской кухни. От ливанских блюд у него бывало несварение, а вялая греческая еда была и вовсе непереносима.
А самое главное, что в этом случае ему не удастся добраться до Клужа и повидать милого Фредди. Он будет лишен даже нынешнего убежища, и на пороге старости, без единого гроша, ему придется вновь сражаться с враждебным миром.
Он выпрямился – всё удовольствие от ванны было позабыто – и стал прикидывать, не подстелить ли соломки, выступив в роли осведомителя. Это, конечно, было неприемлемо. Дорогому Гаю очень повезло, что Яки не из доносчиков, сказал он себе.
Зальцбургская конференция не дотянула до конца войны, но постепенно сошла на нет, когда стало ясно, что ее участники не способны о чем-либо договориться. Якимов, подобно большинству обитателей Бухареста, решил, что на этом вопрос закрыт.
– Что я вам говорил! – заявлял он тем немногим, кто готов был его слушать. – Я, знаете ли, в прошлом журналист. У меня чутье на такие дела.
К его радости, теперь ничто не препятствовало его поездке к Фредди – ничто, кроме отсутствия денег.
Трансильвания была позабыта, в связи с чем публика снова вспомнила про дело Дракера. Газета
Куда бы Гарриет ни пошла, во всех кафе и ресторанах говорили о Дракере. Обсуждали его происхождение, источники его богатства, его любовь к женщинам. Женщины завидовали его молодой второй жене, которая вернула себе девичью фамилию и завела роман с немецким военным атташе, а также претендовала – по-видимому, небезосновательно – на половину состояния мужа.
Галпин рассказал, что, когда Дракер впервые попал в общую камеру, его изнасиловали уголовники. Такие истории ходили в изобилии. Гарриет поняла, что личность самого Дракера абсолютно стерлась от слухов. Никто не сомневался в том, что он невиновен, но это даже не обсуждалось. Помочь ему было невозможно. Он был жертвой своего времени.
Война меж тем встала на паузу. Всё словно бы затихло под гнетом пыльной, безветренной июльской жары. Все верили, что худшее позади. Город охватила эйфория – один из кратких периодов веселости, порой нарушавших привычное состояние хронического ужаса. К людям вернулась радость бытия.
И вдруг настроение переменилось вновь. Как-то раз Принглы возвращались с ужина и услышали в толпе панические возгласы. Газетчики носились по улицам и кричали о специальном выпуске. Те, кто еще этого не знал, услышали, что фюрер созвал очередную конференцию. Министров Венгрии и Румынии вызвали в Рим и приказали им немедленно достичь соглашения.
Всеобщее возмущение было тем более яростным, что лишь утром новый министр иностранных дел выступил с весьма оптимистичной речью. Он напомнил, что в 1918 году немцы были так же слабы, как и румыны, а теперь благодаря своей энергии и решительности они правят всем миром. Подразумевалось, что румыны могли бы достичь тех же результатов, однако пока им предлагалось достичь соглашения с врагом, который поставил себе целью поглотить их.
Город клокотал от ярости. Румыны кричали, что их предали. Предполагалось, что Румынию разделят между Россией, Венгрией и Болгарией. Молдавию должны были отдать Советскому Союзу в обмен на нейтралитет. Добруджа, естественно, отходила Болгарии. Венгры тем временем уже входили в Трансильванию.
Прошел слух о заседании министров, потом – что король созвал генералов. Вдруг все уверились в том, что Румыния будет сражаться за свои земли, и начали выкрикивать военные лозунги. Пока люди сбегались на площадь, чтобы продемонстрировать свою готовность к борьбе, Гай и Гарриет отправились в Английский бар, где встретили крайне возбужденного Галпина. Его агент сообщил, что Маниу, предводитель трансильванских крестьян, выступил с обращенной к королю речью, в которой призвал дать отпор Гитлеру и встать на защиту остатков Великой Румынии.
– А это значит – война, – сказал Галпин. – Война!
По пути домой Гарриет спросила:
– Как ты думаешь, будут сражения?
– Сомневаюсь, – ответил Гай, но вокруг царила такая воинственная атмосфера, что они заснули, практически ожидая, что наутро вся страна будет вооружена.
На следующий день всё было тихо. Позвонив Дэвиду, Гай узнал, что Маниу действительно выступил с пламенной речью, призывая силой удержать Трансильванию, но его подняли на смех. Новые гвардистские министры напомнили, что, хотя румынская армия и защищает страну на западе, Россия вполне может напасть с севера. Они полагали, что только безоговорочное подчинение Гитлеру спасет их от главного врага – России. Услышав это, Маниу разразился слезами и заявил, вызвав всеобщее потрясение, что лучше объединиться под властью Советского Союза, чем распасться по приказу гитлеровской Германии.
Пострадав от изгнаний, румыны решили изгнать кого-нибудь сами. На следующее утро, пока Гай собирался в университет, им принесли второй приказ покинуть страну в течение восьми часов.
Он отдал его Гарриет:
– У меня нет времени. Сходи к Добсону.
– А если нам придется уехать? – запротестовала она.
– Не придется, – сказал он, как и в прошлый раз.
Добсон был не столь оптимистичен. Когда Гарриет пришла к нему с письмом, он вздохнул:
– У нас в последнее время полно подобных цидулек.
Он пригладил свою пушистую шевелюру и хохотнул, словно потешаясь над собственной усталостью.
– Скажите, а вам в самом деле хочется остаться? – спросил он равнодушно, словно вопрос не имел особого значения. – Положение сейчас непростое, знаете ли. Сюда стягиваются немцы. Видите вы это или нет, но они постепенно захватывают страну. Я очень сомневаюсь, что с началом семестра английской кафедре будет позволено возобновить работу.
– Нам не полагается уезжать, не получив указаний из Лондона, – сказала Гарриет.
– Это всё предположения, конечно. Но если Гай закончил здесь работу…
– Он считает, что не закончил. Сейчас он открыл летнюю школу и всё время очень занят.
– Что ж. – Добсон снова потер голову. – Посмотрим, что удастся сделать. Но особо ни на что не надейтесь.
Гарриет вернулась домой, ожидая звонка от Добсона и особо ни на что не надеясь. Она уже была готова к тому, что им прикажут уехать. Как бы то ни было, отъезд положил бы конец многим опасениям.
Она бродила по комнате, оглядывая вещи, гадая, что взять с собой, а что оставить, и наконец принялась рыться в ящиках письменного стола, где и обнаружила конверт с надписью «Совершенно секретно». Он был вскрыт и пуст. Ей потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить, что было внутри.
Прошлой зимой некий капитан Шеппи – которого Дэвид описывал как «водевильного персонажа» – прибыл в Бухарест, чтобы сформировать из молодых представителей британской колонии своего рода подрывную группу. Конец его планам положили арест и депортация. Единственным, что осталось от «Военного объединения Шеппи», был план, который он раздал участникам; один из экземпляров и хранился в этом конверте. Это был план нефтяной скважины, который демонстрировал неопытному подрывнику, где надо расположить взрыватель. И Гай, и Гарриет уже позабыли о его существовании. Теперь же конверт опустел. План исчез.
Она встревожилась. Потом у нее заработало воображение, и она пришла в настоящий ужас.
Как только Гай пришел на обед, она сказала:
– Кто-то украл план нефтяной скважины, который тебе дал Шеппи.
Сказав это, она вспомнила, что не должна была знать, что именно хранится в конверте, но Гай уже позабыл об этом.