Оливия Мэннинг – Разграбленный город (страница 23)

Прежде чем вернуться домой, Гарриет прошла мимо митингующих и взяла брошюру, озаглавленную «Корнелиу Зеля Кодряну». В ожидании Гая она сняла с полки словарь и уселась читать этот манифест.

Теперь можно рассказать всю правду, говорилось там. Кодряну не застрелили при побеге. Его убили по приказу короля. Его смерть была такой. «Железная гвардия», также называемая «Легионом архангела Михаила», на выборах 1937 года получила шестьдесят шесть мест. Король безумно завидовал популярности Кодряну и тут же распустил все партии и объявил себя диктатором. В ответ на это Гитлер заявил: «Для меня существует только один правитель Румынии, и это Кодряну». Кодряну завоевал народную любовь и веру, которые утратил король – продажный пособник продажного режима. Молодой, благородный, безгрешный, высокий, божественно красивый Кодряну получил прямое указание от архангела Михаила: вернуть страну путем формирования «Железной гвардии». Он обладал сверхъестественной силой, которую ощущали все, кто встречал его. Когда он появился перед крестьянами – весь в белом и на белом коне, – те сразу признали в нем посланника архангела на земле. Он стремился объединить всех румын: не только живых, но и нерожденных и умерших…

Гарриет пролистала эту историю до трагического конца. Пропустив подавление «Железной гвардии», поддельные письма и балаганный суд, на котором Кодряну обвинили в государственной измене и приговорили к заключению, она добралась до холодной ноябрьской ночи, когда Кодряну и тринадцать его товарищей связали и бросили в грузовик, после чего отвезли в лес у Плоешти, где по одному задушили кожаным ремешком. В порту Жилавы тела облили кислотой, а обожженные останки закопали и залили цементом.

Однако всё это было впустую. Кодряну бессмертен. По сей день его дух путешествует по земле, собирая сторонников, вдохновляя, увещевая, возглавляя и так далее.

Гарриет прочла достаточно. Ее воображение захватила романтичная история юного лидера, умерщвленного завистливым королем, и она вспомнила людей, которые вручили ей этот памфлет, – смуглых, с непокрытыми головами, в фуфайках или дешевых рубашках без воротников. Они напоминали ремесленников и явно недалеко ушли от крестьян. Видя, как гвардисты шагают по улицам, Гай сказал:

– Как быстро они собирают себе подобных: отчаявшихся, ущербных, павших.

И всё же, думала Гарриет, они были единственными, кто в этом проклятом городе стремился к чему-то, кроме денег, еды и секса. Почему бы павшим не обрести идеалы, отчаявшимся – надежду, а ущербным – силу?

Кроме того, ее тронуло стремление к мистике у этого падкого на удовольствия народа. Было легко представить, почему визионер вроде Кодряну вдохновил полуголодных суеверных крестьян. Но, казалось бы, горожанам король с его любовницами, махинациями и алчностью должен быть куда ближе? Или же все люди пребывали не в ладах с собой? Однако именно здесь, в Бухаресте, во время похорон убитых в Испании гвардистов люди так горячо приветствовали Кодряну, что король твердо решил уничтожить своего соперника и извести под корень всю «Гвардию».

Когда Гай вернулся, Гарриет не терпелось обсудить с ним Кодряну, но ее муж не выказал никакого интереса к этой теме. Он уже слышал все эти истории.

– Признай же, – сказала она, – что идеи «Железной гвардии» не так уж отличаются от твоих собственных.

Гай пристально взглянул на нее и жестом показал, что именно в подобных нелепых высказываниях и кроется корень всех мировых зол.

– Кодряну был убийцей, – сказал он, – юдофобом и головорезом. Его окружали ничтожества, которые хотели только одного – власти любой ценой.

– Но если бы они получили эту власть и изменили бы всю страну…

– Думаешь, смогли бы? Невежественное правительство Кароля показалось бы безобидным по сравнению с шайкой кодряновских бандитов.

– Можно было бы дать им шанс.

– До войны было полно романтиков вроде тебя. Они не понимали того, что, очаровываясь романтическими аспектами фашизма, они продают свои души…

Эти слова вырвались у него ненамеренно, и он умолк. Гарриет, чувствуя себя дурочкой, заявила:

– Фашисты заставляют продать душу, а коммунисты – отрицать само ее существование.

Гай фыркнул и взял газету. Она знала, что он не признает религию и видит в ней исключительно часть заговора, направленного на то, чтобы власть оставалась у богатых, а бедные не бунтовали. Он не был готов обсуждать то, что не вело к улучшению жизни человечества. Теории Гарриет, разумеется, были слишком поверхностны, чтобы их обсуждать.

Теперь же он спрятался от ее глупостей за газетой.

– Кларенс говорит, что ты просто бунтующий сын бунтовщика, – сказала она, чтобы поддразнить его.

– Кларенс – дурак, – сказал Гай, но газету опустил. – Можно сказать, что я выступил против отца. Бедный старик был своего рода романтиком. Он воображал, что богачи хранят культуру. Говорил: в этом весь смысл их существования, если они не будут беречь искусство, что с ними будет? Когда я стал знакомиться с богатыми людьми, то был потрясен их невежеством и вульгарностью.

– И где ты с ними знакомился?

– В университете. Это были дети местных фабрикантов. Не аристократы, конечно, но из богатых семей, и богатых не в первом поколении. Такие владельцы усадеб в Центральной Англии. Вечно судачили о выскочках, но даже самые умные из них предпочитали всё модное всему хорошему.

Она рассмеялась.

– Они ничем не отличались от всех остальных. Много ли людей оценят высокое, когда встретятся с ним? Они готовы будут терпеть его, если им достаточно много раз повторят, что так надо.

Он согласился и хотел уже вернуться к чтению, но Гарриет спросила:

– Ты хорошо был с ними знаком? Бывал у них дома?

– Да. Наверное, я в некотором роде подпал под их обаяние. Поначалу они не хотели верить, что я правда принадлежу к пролетариату. Слишком большой, слишком неряшливый. Они воображали сухонького, подавленного человечка в темном костюме. Когда они поняли, что я тот, за кого себя выдаю, то назначили меня своим любимым представителем рабочего класса.

– И ты был не против? Тебе они нравились? Как Дракеры?

Он вынужден был согласиться. Его привлекали люди, которым он нравился. Они становились – и оставались – его друзьями.

– Но, – сказал он, – я знаю, что развитие человечества зависит от тех немногих, в ком сильны интеллект и мораль, – людей вроде моего отца, например, у которых редко бывают деньги или власть и которые не осознают собственной значимости.

На этом Гай вернулся к своим студентам, а Гарриет, когда жара начала спадать, отправилась на крышу, чтобы поговорить с Сашей.

Гай как-то сказал: несмотря на то что ей почти двадцать три, она сохранила душу подростка. Возможно, ее отношения с Сашей были отношениями двух подростков.

Гай знал всё, и у него не было времени на фантазии, и это выводило Гарриет из себя. Ей не хватало воздуха. Саша, напротив, располагал неограниченным временем. Он мало говорил, но слушал ее с напряженным интересом новичка в этом мире. Он радовался их разговорам, а его теплый, внимательный взгляд заставлял ее чувствовать себя так, будто всё, что она говорит, важно и интересно. Он верил – или, вернее, исходящая от него симпатия заставляла ее думать, что он тоже верит, – в то, что жизнь измеряется вечностью, а не временем.

Теперь ей было куда пойти, когда Гай уходил из дома. Днем у нее хватало дел. Вечером же, когда все отдыхали, а меркнущий свет придавал городу дополнительное измерение, ее охватывало чувство одиночества, и она вспоминала о Саше, которому тоже было одиноко.

Тем вечером после чая она пошла навестить его и рассказала ему про Кодряну:

– Он любил крестьян. Подарил им идею народа, объединенного братством. Важно ведь то, что ему верили, правда?

Саша выслушал ее без удовольствия.

– Кодряну творил ужасные вещи, – сказал он. – С него начались погромы. Моего кузена в университете выбросили из окна. Он сломал позвоночник.

Это, конечно, были суровые факты.

– Но почему же в реальности всё должно было происходить именно так? – сказала она.

Идеалы были прекрасны. Они были призваны победить прогнивший режим, при котором процветали лентяи, эгоисты и лжецы. Почему же всё скатилось к шантажу, преследованиям и убийствам? Неужели человечество так безнадежно и эгоистично, что падение стало неизбежным?

Гай категорически отметал саму возможность заигрывания с «Легионом архангела Михаила»: для него ответом на грехи человечества было объединение под левым крылом социализма. У Саши ответа не было.

Чтобы доставить Гарриет удовольствие, он пытался бесстрастно рассмотреть проблему, но в его мягком, ранимом, нежном взгляде читалась печаль.

Ей вспомнилось, как одна из теток Саши, сидя за обеденным столом, спросила:

– Почему они нас так ненавидят?

Дракер отослал девочек из комнаты, но Саша остался. Сашу надо было готовить к реальной жизни. Как бы он ни был защищен богатством, от предрассудков защититься невозможно. Однако, разумеется, он оказался ни к чему не готов. Его так любили и оберегали, что он никак не мог приложить к себе рассказы о преследованиях.

– Крестьяне – простой народ, – сказал он. – Было несложно заставить их поверить в Кодряну. Они готовы поверить во что угодно.

Он умоляюще посмотрел на нее, словно хотел сказать: «Давайте объясним этим мистическое влияние гвардизма и все его последствия» – или, вкратце: «Давайте поговорим о чем-нибудь другом». Возможно, ему хотелось поговорить о крестьянах, которые порой были по-своему добры к нему. Они уважали его, поскольку он говорил по-английски, хотя и не верили, что он действительно был в Англии. Для них Англия была своего рода раем – землей титанов.