Оливия Мэннинг – Разграбленный город (страница 25)

– И?

– Старикан расхорохорился. Но я не сдавался. Тогда он сказал, что мы можем остаться здесь на свой страх и риск. Он, мол, не гарантирует, что мы выберемся отсюда живыми.

– А как же Вулли и все остальные?

– Они, мол, способны сами о себе позаботиться. У них есть автомобили. Когда придет время, они могут уехать в Болгарию. Вам придется тяжко без автомобилей, сказал он. Поезда будут везти войска на границу. Гражданскую авиацию переведут на обслуживание военных нужд. Если Констанца перейдет к русским, то у нас не будет даже кораблей. Я сказал, что мы готовы ко всему.

Инчкейп вопросительно посмотрел на Гая.

– Конечно, – подтвердил тот.

– Но почему? – спросила Гарриет.

– Потому что у нас здесь есть обязанности, – сказал Гай. – Мы не можем уехать, пока от нас есть толк.

– Вот именно, – согласился Инчкейп, явно успокоенный поддержкой Гая. – Кроме того, у нас впереди Кантакузеновский доклад. К нам прилетит Пинкроуз. Для него забронировали первоочередной рейс в Каир. Такие привилегии не каждому положены. Мне надо быть здесь, чтобы встретить его.

– А что еще сказал сэр Монтегю?

– Пытался убедить меня. Сказал, что я могу говорить только за себя, что надо посоветоваться с остальными. Я сказал, что знаю своих людей и могу говорить за них. Тем не менее, сказал он, надо всех собрать и обсудить сложившуюся ситуацию. Пусть Добсон поговорит с ними. Я понял, что этот старый лис думает, что я держу вас в неведении, поэтому тут же согласился и сказал, что проведу собрание этим же вечером. Я уверен в своих людях и знаю, что они скажут.

Инчкейп напряженно уставился на Гая, который вновь кивнул в знак согласия. Инчкейп с довольным видом встал.

– Тогда встретимся в комнате для сотрудников в шесть вечера.

– Могу я тоже прийти? – спросила Гарриет.

Инчкейп оглянулся, явно удивленный ее интересом.

– Если хотите, – сказал он, затем вновь повернулся к Гаю. – Оповестите остальных. Дубедата, Лаша и старых дам. Думаю, они все нас поддержат. Никому не хочется потерять работу.

К шести вечера воздух стал желтоватым и безжизненным. Пустые улицы подернулись тонкой дымкой. Жара утратила весь запал. Магазины были открыты, но, казалось, дремали.

Одна сторона Каля-Викторией была залита медовым солнечным светом, другая окрашена берлинской лазурью. Гарриет шла по тени, пока не дошла до Немецкого бюро пропаганды, где остановилась, прежде чем перейти дорогу. Карта Франции продержалась в окнах Бюро всего месяц, зато карта Британских островов висела там так долго, что люди напрочь утратили к ней интерес. Гарриет была единственной, кто смотрел на это окно. «Им туда не добраться», – сказала она себе и увидела среди городов, окруженных пламенем, город, где она родилась – и который ненавидела. На глаза у нее навернулись слезы.

На другой стороне дороги цыгане, сгрудившись вокруг огромных корзин, поливали из старых клизм цветы. Над университетской лестницей витал сладкий и тяжелый аромат тубероз.

– Doamna, doamna, – выкликали цыгане, пока Гарриет поднималась ко входу.

Очутившись в тени здания, она сразу же услышала голос Гая. Он всё еще читал лекцию. Она присела на баллюстраду, наблюдая за тем, как просыпается город. Когда студенты вышли из университета, ее поразило, как быстро они разошлись. Она ожидала увидеть и других слушателей, но вместо этого ей навстречу вышел Гай.

– Почему студентов так мало? – спросила она.

– Многие бросили занятия, – признал он. – Обычное дело. Некоторым становится скучно. Пойдем. Встреча уже началась.

Он стремительно зашагал по слишком узкому коридору с высоким потолком и распахнул дверь в общую комнату.

– …Настоящая нелепица, – говорил Инчкейп. – Дело в том, что миссия пытается закрыть летнюю школу. Я собрал вас, чтобы обсудить эту ситуацию. В конце концов, это ваш хлеб.

Инчкейп в элегантном сером шелковом костюме сидел на столе, поставив ногу на перекладину стула. О нахальстве Британской миссии он говорил с улыбкой. Очевидно, гнев его утих, но он крепко сжимал спинку стула и напряженно следил за тем, как Принглы занимают свои места.

Кларенс, развалившийся в кресле, взятом из кабинета Гая, бросил в сторону Гарриет загадочный взгляд, после чего нахмурился, съехал в кресле пониже и принялся покусывать указательный палец. Тоби поймал ее взгляд и ухмыльнулся, словно между ними существовало какое-то тайное соглашение. Учительницы нежно наблюдали за Гаем. Дубедат не отрывал взгляда от Инчкейпа, который дождался, пока все утихнут, и продолжил:

– У меня припасены добрые вести. Они пришли, когда я уже собирался уходить из Бюро.

Все выжидающе уставились на него. Инчкейп улыбнулся, наслаждаясь моментом, после чего сообщил:

– Когда к нам присоединится наш друг Добсон, может произойти так, что миссия заговорит другим тоном.

Возможно ли, что война закончилась, подумала Гарриет. Чудесным образом и, конечно, самым неудовлетворительным. Нет, война не может закончиться прежде, чем враг будет повергнут.

– Я только что узнал, – продолжал Инчкейп, – что прошлым вечером Королевские военно-воздушные силы бомбили Берлин.

– Это великолепно! – воскликнул Гай. Все прочие пробормотали нечто одобрительное, явно ожидая чего-то большего.

– Это действительно великолепно. Это значит, что мы наносим ответный удар, – сказал Инчкейп. – Гражданское население Германии впервые ощутило вкус войны. Недолог час, и у них будет столько хлопот на западе, что они вовсе позабудут про Восточный фронт.

Миссис Рамсден восторженно ахнула.

– До этого может много чего произойти, – мрачно заявил Дубедат.

– Я бы не был в этом так уверен.

Инчкейп отодвинул стул и скрестил руки на груди. По его улыбке было понятно, что он готов доказывать свою уверенность. Все замерли в ожидании, но он более ничего не сказал.

Почувствовав, что молчание затягивается, Гай встал. Учительницы повернулись к нему, словно в ожидании озарения.

– Самое важное – остаться здесь, – сказал он. – Мы не должны сбегать. Здесь слишком много людей, которые нуждаются в нашей поддержке.

Из глубин кресла донесся бархатный и благородный голос Кларенса:

– Я согласен.

Дверь распахнулась.

– Прошу меня извинить. – Одежда Добсона была мятой, на льняном пиджаке между лопатками красовалось мокрое пятно. – Нас не выпускают ни днем, ни ночью.

Не глядя ни на кого конкретно, он распахнул глаза, словно дивясь увиденному, и принялся искать по карманам носовой платок. Он весь раскраснелся, на макушке между редкими пушистыми волосками сияли бисеринки пота.

Инчкейп вытянул ноги и сел попрямее.

– Прошу вас, – сказал он.

Разыскав наконец платок, Добсон промокнул голову.

– Ну что ж! – Он улыбнулся с таким видом, будто полностью доверял благоразумию присутствующих. – Говорить здесь нечего. Сами понимаете, я сейчас выступаю от лица его превосходительства. – Он перестал улыбаться и принял серьезный вид. – Здесь становится неспокойно. Да вы и сами видите. Даже его величество уже не чувствует себя в полной безопасности. Никто не знает, что будет дальше. Мы предполагаем, что немцы планируют захватить страну. События последних дней указывают именно на это. Пятая колонна – в нашем случае «Железная гвардия» – создает проблемы и тем самым дает Германии повод ввести сюда войска для поддержания порядка. Если это произойдет, у вас, возможно, будет шанс выбраться; а может и не быть. Даже если вы будете предупреждены заранее, транспорта может не оказаться. В любом случае вам придется бросить все свои вещи. Это может произойти в любой момент: на следующей неделе, завтра, даже сегодня вечером.

Он с серьезным видом огляделся и, увидев обращенные на него мрачные взгляды, вдруг заулыбался.

– Я не хочу вас запугивать, но нет смысла ждать, пока станет слишком поздно. Английская кафедра выполнила возложенную на нее задачу. Постановка «Троила и Крессиды» была великолепна: она вселила в нас боевой дух именно тогда, когда это было необходимо. Я бы даже сказал, – он хихикнул, – что вы держались за свои места, как настоящие троянцы. И всё же, – он вновь посерьезнел, – ваша работа здесь окончена. Вы должны это понять. Его превосходительство полагает, что кафедру надо закрыть и ее сотрудникам следует упаковать вещи и покинуть страну по-хорошему.

Договорив, он перевел взгляд на Инчкейпа, тем самым как бы возвращая его в центр внимания. Инчкейп не пошевелился. Опустив взгляд на свои белые ботинки, сцепив руки, он всем своим видом выражал кроткое стремление ни на кого не давить. После долгого молчания он огляделся, приглашая окружающих высказаться. Широкополая шляпа миссис Рамсден, украшенная фазаньими перьями, покачнулась: шурша тафтой, она оглядывалась в поисках следующего докладчика. Когда стало ясно, что никто не собирается говорить, мисс Тернер, старшая из учительниц, произнесла своим обычным скорбным голосом:

– Мы знаем, что дела обстоят туго, но ведь наши самолеты только что совершили налет на Берлин… теперь же всё изменится, не так ли?

Добсон, учтиво наклонясь к ней, объяснил, словно ребенку:

– Мы все очень рады этому налету. Это очень важно для облика нашей нации. Однако дела здесь слишком плохи, чтобы это на что-то повлияло. Надо признать, что Румыния уже фактически находится во вражеских руках.

Мисс Тернер тревожно обернулась к Инчкейпу, ожидая услышать что-нибудь более жизнеутверждающее, но тот молчал. Гай поднялся на ноги: