Оливия Мэннинг – Разграбленный город (страница 27)

Дубедат взглянул на Тоби, дернул головой и вышел из комнаты. Тоби, не говоря ни слова, последовал за ним.

К ним заглянул швейцар и спросил, можно ли запирать здание. Инчкейп вывел Добсона, Кларенса и Принглов на улицу. Выйдя на террасу, в зеленоватый вечерний свет, они на мгновение замерли. Удушающая жара спала, воздух пришел в движение и стал прохладным. Люди высыпали на прогулку. Это был лучший час суток. Добсон предложил подвезти их до дома, но все решили пройтись.

– Тогда я поеду, – сказал он и, ссутулившись, неловко сбежал по ступенькам.

Дождавшись, пока он исчезнет из виду, Инчкейп со смехом объявил:

– Наша взяла!

Гай не ответил: он тревожился о судьбе жертв их победы.

– Может быть, нам дать миссис Рамсден и остальным рекомендации к нашему представителю в Анкаре? – спросил он. – Они хорошие учительницы. От них будет толк.

– Почему бы и нет, – ответил Инчкейп и тут же сменил тему: – Как нам принять Пинкроуза? Он тот еще сухарь, я боюсь.

Гарриет, опершись на балюстраду, разглядывала корзины с цветами. Как она и предполагала, к ней подошел Кларенс – хотя и медленно и явно неохотно.

– Удастся ли нам отсюда уехать? – спросила она.

Кларенс был не в том настроении, чтобы сочувствовать ей.

– Вы можете уехать в любое время, – сказал он. – У вас даже работы тут нет.

– У меня есть муж. Даже если бы я и была готова уехать без него, он не смог бы содержать нас обоих в двух странах.

– Вы могли бы найти работу.

– В чужой стране это не так просто. Как бы то ни было, я никуда не уеду без Гая.

Цыганки в шифоновых платьях, обрадованные высыпавшими на улицы толпами, сновали между людьми, визгливо выкликая: «Domnuli… domnuli… domnuli…»

Гарриет заметила, что подле корзин стоит Софи в желтом платье, скроенном так, чтобы подчеркнуть ее талию и пышную грудь. Кого она ждала? Софи подняла взгляд и, заметив Кларенса, стала прогуливаться между цветами с продуманной точностью движений человека, который осознает, что на него направлены огни рампы. Очаровательно улыбаясь, она остановилась у корзины с розами, взяла один цветок, восторженно обнюхала его и стала разглядывать. Казалось, что она сейчас встанет на цыпочки и сделает пируэт. Вместо этого она подошла к продавщице.

Прошлым летом Гарриет видела, как Софи безжалостно торговалась за букетик фиалок. Теперь же она источала безыскусное очарование. Когда цыганка назвала цену, Софи вздрогнула, словно от боли, но, будучи совершенно беспомощной в мире, где даже у красоты есть своя цена, безропотно расплатилась.

Гарриет посмотрела на Кларенса. Тот с кривой улыбкой наблюдал за Софи.

– Это за вами? – спросила Гарриет.

– Очевидно, – хмыкнул Кларенс, зная, что удивил ее. – Софи по какой-то непостижимой причине привязалась ко мне. На днях она сказала, что, когда я выпью, у меня делается опасный вид.

– Да что вы говорите! – рассмеялась Гарриет – скорее раздраженно, чем весело. – Я много раз видела вас пьяным, но ни разу – опасным.

Кларенс фыркнул и после паузы сказал:

– Софи говорит, что у вас нет сердца. Уверен, она не права.

– А вам нужна женщина с сердцем?

– Нет. Мне нужна выносливая женщина. На самом деле мне нужны вы. С первой же встречи я знал, что мне нужна такая, как вы. Вы могли бы спасти меня.

– С Софи вам будет лучше.

Гай окликнул Гарриет и вместе с Инчкейпом пошел вниз по лестнице. Она с Кларенсом последовала за ними. При виде Кларенса Софи изобразила удивление, но этот спектакль был несколько подпорчен явным неудовольствием последнего. Софи пришлось ухватить его за руку.

– Я поболтала с мистером Дубедатом и мистером Лашем, – сказала она. – Этот мистер Лаш такой милый! Такой прямолинейный, такой честный, такой наивный и добрый. Настоящее воплощение Англии!

Судя по ее взгляду на Гая и Инчкейпа, им бы следовало кое-чему поучиться у мистера Лаша. Затем она улыбнулась Кларенсу. Мучаясь от неловкости, он спросил, куда они идут.

– Мне нравится «Капша», – сказала Софи. – Там такой чудесный сад!

Кларенс взглянул на Инчкейпа и Принглов, но спасения не было. Они удалились в одну сторону, а его увлекли в другую.

11

Суд над Дракером откладывали дважды, после чего в конце августа вдруг объявили, что он состоится на следующий день.

Обладатели билетов заволновались: у них оставалось меньше суток на то, чтобы организовать подобающие случаю обеды и коктейльные вечеринки. Княгине Теодореску предстояло доставить в здание суда так много друзей, что она заставила себя появиться в «Атенеуме» и заручиться услугами всех автовладельцев, на знакомство с которыми она могла хотя бы отдаленно претендовать. Среди них оказался и Якимов. Он был так рад, что его привлекли ко всеобщему веселью – пусть и в качестве шофера, – что потратил последнюю сотню леев на то, чтобы помыть «Испано-Сюизу».

Это были самые тяжкие дни лета. В полдень небо пылало, словно доменная печь, но Якимова жара не беспокоила. Он никуда не ходил. Между квартирой Принглов и «Атенеумом» он перемещался на автомобиле, хотя тот разгонялся так быстро, что, тронувшись с места, ему тут же приходилось тормозить. Движение в Бухаресте он называл «необычайно оживленным» и в высшей степени наслаждался им. Его водительские навыки вскоре полностью восстановились. Завидев, как он паркуется у «Атенеума», Фокси Леверетт сказал:

– Старина, за рулем вы как будто становитесь частью этого автомобиля.

Хотя Якимов и сам признавал, что выпивка и череда неудач подрасшатали ему нервы, при желании он мог уверенно держать скорость под сотню.

В первое утро суда он поднялся спозаранку, принял ванну и, нарядившись во всё лучшее, явился в «Атенеум». Там его встретил Галпин, который наблюдал за приготовлениями.

– На суд собрались? – спросил он.

– Ну конечно, дорогой мой, – расплылся в улыбке Якимов.

Английские журналисты были единственными, кого не пригласили, и Галпин мрачно заметил:

– Это всё зряшная трата времени. Его величество ни пенса с него не получит.

– Вы хотите сказать, что он не сможет конфисковать его нефть?

– Я хочу сказать, что его выгонят с позором.

Не успел Якимов растревожиться от подобных прогнозов, как его отвлек барон Штайнфельд, который приказал ему отвезти княгиню Мими и княгиню Люли. Девушки были, очевидно, разочарованы тем, что им назначили Якимова, и тому оставалось лишь надеяться, что их утешит вид свежеотполированного автомобиля, блистающего хромом. Мими и в самом деле холодно ему улыбнулась, но Люли отвернула свое узкое, унылое личико и уставилась куда-то вдаль. Даже втиснувшись на одно сиденье, девушки продолжали молчать. Якимов нажал на педаль. Мотор взревел и заглох. Он нажал снова, потом еще раз, и повторилось то же самое.

Девушки молча смотрели куда-то сквозь ветровое стекло.

Счетчик с надписью «Essence»[39] сломался много лет назад и навеки застыл на показателе «Demi»[40], однако бензобак был пуст. Он разъезжал на двухстах литрах, оставленных Фокси, и совершенно забыл, что их надо пополнить.

Люли, опустив веки, пробормотала:

– Quel ennui![41]

– Придется взять такси, – сказала Мими и взглянула на Якимова, но у Якимова не было денег на такси. Он выскочил из автомобиля, пообещав, что вернется «в мгновение ока», и поспешил в бар, где попытался занять у кого-нибудь денег. Галпин отказался давать ему взаймы. У остальных денег не было. Вестибюль уже опустел. Остальные автомобили уехали. Когда Якимов вышел на улицу, так и не найдя денег, княгини уже исчезли.

Он долго стоял у своего автомобиля, оплакивая его и моля о помощи всех проходивших мимо знакомых, но в эти дни в Бухаресте не осталось ни одного человека, готового дать ему взаймы.

В конце концов ему пришлось оставить автомобиль у входа в гостиницу, и через два дня управляющий приказал ему убрать его.

Якимов умолял Добсона дать ему аванс в счет его содержания, но тот напомнил, что все деньги ушли на его визы и возвращение «Испано-Сюизы» из Югославии. Сердце Якимова оборвалось. Как же ему добраться до Фредди?

– Не могли бы вы одолжить вашему Яки тысчонку-другую?

– Нет, – ответил Добсон.

Гай тоже сказал: «Нет». Это был конец. Его полет оборвался – навеки. Он не просто остался без гроша, но практически в лохмотьях. Во всем мире у него осталось две вещи: автомобиль и подбитое соболем пальто, которое царь подарил его отцу.

Автомобиль следовало продать. Приняв это решение, он вдруг приободрился. У него снова будут деньги. Он «сорвет куш»! Но несколько визитов к торговцам автомобилями подтвердили слова Добсона. Всего несколько человек могли позволить себе такой автомобиль, и все они были евреями. Поскольку все еврейские автомобили реквизировали в пользу армии, никто не был готов совершить подобную покупку.

Наконец продавец, окна конторы которого выходили на угол Каля-Викторией и бульвара Брэтиану, ссудил Якимову канистру бензина, чтобы тот пригнал автомобиль к нему.

– C’est beau[42], – признал он, увидев «Испано-Сюизу», но покупать не стал. Он согласился, однако, выставить автомобиль у себя и попытаться продать его для Якимова. Машину загнали в большое треугольное окно и оставили там.

Потеря «Испано-Сюизы» не вызвала в Английском баре никакого сочувствия к Якимову. Когда автомобиль пригнали в Бухарест, Хаджимоскос отказался любоваться им, жестом дав понять, что в его жизни полно таких. Теперь он сказал: