Оливия Мэннинг – Разграбленный город (страница 29)
– Что же я ему скажу?
– Скажите, что я с вами. Скажите: «Не беспокойтесь за Сашу, мы за ним приглядываем».
Этот разговор состоялся накануне утром. Хотя Гарриет ничего не обещала, отказываться напрямую она тоже не стала. Ей удалось узнать, что Дракер покидает здание суда в полдень, возвращается в три часа дня и снова уходит в шесть вечера, но она не стала пытаться перехватить его. Она знала, что даже если и попытается увидеть его, то заговаривать с ним точно не станет. Во-первых, стражники вряд ли это позволят. Во-вторых, англичане привлекали здесь всеобщее внимание. Нельзя было подавать повод ассоциировать ее с Дракерами. Кроме того, ей не хотелось выглядеть праздным зевакой, пришедшим поглазеть на человека, девять месяцев выживавшего в румынской тюрьме.
Она решила, что не пойдет. Накануне вечером, зная, что Саша ждет от нее вестей об отце, она не стала подниматься на крышу. Но теперь, гадая, как бы объяснить свой отказ, она вдруг подумала, что Саша не так уж многого у нее просит. Мысленно обращаясь к Гаю, она воскликнула: «Если ты отдаешь себя окружающим, почему же мне нельзя?»
Она отправилась к суду сразу после чая. Пересекая площадь, она увидела, что во дворце открыли ставни и через дворцовые ворота заезжают автомобили. Судя по белым мундирам, это были советники. Площадь тоже оживилась. С улиц стекались люди и собирались у ограды. Они шли так медленно, что было ясно: ими движет скорее надежда на зрелище, чем ожидание его.
Когда она дошла до Каля-Викторией, на улицы уже высыпали газетчики. Она купила
Не было сказано, когда состоится это объявление, но горожане уже высыпали на улицы. Почему-то все были очень оживлены, словно рассчитывали на хорошие новости.
Дракер был вновь позабыт. В предыдущие дни перед зданием суда собирались толпы желавших поглазеть на обладателей билетов и на знаменитых сорок девять свидетелей, которые должны были выступить против обвиняемого. Сегодня же у входа стояло человек десять. Позади суда, где располагались склады и мелкие мастерские, торчали еще шесть-семь человек. Они обсуждали трансильванское соглашение и не обратили на Гарриет никакого внимания.
В воздухе стоял запах соленой рыбы. Узкие мостовые были посыпаны песком. У обочины замер фургон без окон, с открытыми дверями, готовый принять Дракера, который должен был появиться с минуты на минуту. Гарриет встала позади компании клерков и из их разговора уяснила, что всеобщий оптимизм основывался на том, что Румынию признали членом гитлеровской коалиции. Теперь фюрер проследит, чтобы Румынию не обидели. Один из клерков сказал, что, возможно, провинцию-другую придется уступить, но не более того. По его мнению, немцы в Трансильвании предпочитали румын, поскольку румыны куда более сговорчивы, чем надменные, независимые венгры.
Дверь суда распахнулась, и на улицу вышли двое стражников.
Гарриет видела Дракера всего один раз в жизни, десять месяцев назад, и запомнила его мужчиной в расцвете сил, высоким, плотным, элегантным, обаятельным, который при знакомстве с восхищением приветствовал ее.
Теперь же перед ней был скелетообразный сгорбленный старик, который спускался по ступеням, переставляя одну ногу и подволакивая другую. Вокруг начали повторять его фамилию, и Гарриет поняла, что это был действительно он. Затем она узнала твидовый костюм, в котором он был, когда принимал их за обедом. Это тряпье более не походило на костюм. Брюки так вытерлись на коленях, что сквозь них просвечивала кожа. Под слоем грязи еще виднелся узор на ткани.
Добравшись до нижней ступеньки, он улыбнулся собравшимся, словно извиняясь, но, увидев Гарриет – единственную женщину в толпе, – изумленно замер. Один из стражников пнул его, и он рухнул на мостовую. Пока он пытался подняться на ноги, от него пахнуло, – это был запах падали. Его пнули снова, и он опять упал, цепляясь за ступеньки фургона и угодливо бормоча: «Да, да».
Как только двери фургона за ним закрылись, Гарриет, расталкивая окружающих, бросилась к Каля-Викторией. Пройдя ее до конца, она решила, что Саше можно спокойно солгать. Он вряд ли когда-нибудь увидит своего отца.
На площади уже собралась изрядная толпа. Подойдя к своему дому, она подняла взгляд и увидела, что с крыши за ней наблюдает Саша. Когда они встретились, ей удалось довольно убедительно сообщить:
– Твой папа очень хорошо выглядит.
– Вы его видели?
При виде Гарриет он подскочил и торопливо отер щеки, но она заметила, что он плакал.
– Вам удалось поговорить с ним? Вы сказали, что я живу у вас?
– Да, разумеется.
– Он был рад, наверное.
– Очень рад. Боюсь, я не могу задерживаться. Гай приведет к ужину гостя.
Она сбежала, чтобы не отвечать на дальнейшие расспросы.
Гостем был Дэвид Бойд. Гарриет не видела его с вечера в Английском баре. После этого он уехал на выходные «понаблюдать за птицами» и отсутствовал так долго, что Гай наконец позвонил в миссию, чтобы узнать, нет ли о нем вестей. Секретарь Фокси Леверетта сказал только, что миссия ничуть не обеспокоена отсутствием мистера Бойда.
Когда Дэвид позвонил, Гарриет обрадовалась его возвращению. Он стал важен для нее как еще один член их постоянно уменьшающейся компании. Кроме того, он был другом Гая. Она была уверена: кто угодно может их покинуть, но Дэвид останется с ними до самого конца.
Ожидая прихода мужчин, она услышала на площади шум и уже хотела послать Деспину разузнать, что происходит, когда в квартиру зашли Гай и Дэвид.
– Именно об этом говорил Кляйн, – громко сказал Дэвид. – Помнишь, он употребил метафору большого наследства? На наших глазах его остатки идут псу под хвост. Страна разваливается.
Они оба были крупными мужчинами, оба загоревшие, и сейчас выглядели очень похожими. Различался лишь цвет волос: волосы Гая выгорели на солнце, шевелюра Дэвида оставалась черной. Его влажные кудри блестели, как и лицо. Оба несли пиджаки в руках, рубашки у них вымокли насквозь. В комнате запахло по́том.
– Огласили условия договора, – сказал Гай. – Румыния должна отдать всю Северную Трансильванию – самую богатую ее часть.
– Неплохая земля, – с удовольствием вставил Дэвид. – Около семнадцати тысяч квадратных миль, население – два с половиной миллиона человек. На деле это значит гораздо больше. Румыны очень трепетно относятся к Трансильвании, для них это «колыбель нации». Начнутся проблемы, и его величество скоро это поймет.
– Что творится на улице? – спросила Гарриет.
– Все плачут.
Гарриет была так потрясена, что ей самой хотелось заплакать. Если бы ее спросили, как она восприняла новость, она бы ответила, что и не ждала ничего иного, но на самом деле, как оказалось, она питала смутную, бесплотную надежду, которая в последнее время охватила всех румын.
Пока они ужинали, солнце соскользнуло за тучи, клубившиеся на западе. Над площадью нависла мрачная тень. Толпы притихли, словно после взрыва. Даже автомобильное движение замерло. Гарриет не хотелось есть: как и после землетрясения, ей хотелось выйти на улицу и потрогать землю.
– И что же, румыны готовы это принять? – спросила она.
– А что им делать? – ответил Дэвид. – Условия продиктовали Риббентроп и Чиано. Румынским министрам сказали, что, если они не согласятся, их страну тут же оккупируют немецкие, венгерские и русские войска.
– Румыны могли бы дать отпор, – заметила Гарриет.
Дэвид ел с аппетитом. Разгоряченный последними событиями, он тем не менее ответил на эту глупость с терпеливым дружелюбием:
– Война между Румынией и Германией напоминала бы жизнь первобытного человека: такая же грязная, кровавая и короткая.
– Но почему же с румынами так поступают?
– Они и сами гадают. Думаю, они расплачиваются за свою давнюю дружбу с Британией. Кроме того, ходят слухи, что Кароль только притворялся, что сотрудничал с Гитлером, а сам тем временем пытался заключить союз со Сталиным.
– Думаешь, это правда? – спросил Гай.
– Как бы то ни было, этому поверят. Кароль – умный человек, который с самого начала и до конца вел себя как дурак. Хуже всего здесь то, что этот раздел не решит проблем с Трансильванией. Гитлер просто разрубил ребенка на две части. Но что ему с того? Он утихомирил венгров, и, если ему понадобится их помощь, он легко ее получит.
Они вышли на балкон выпить кофе. Сумерки почти сменились ночью. Во дворце сияли люстры. На площади собралась огромная толпа. Тишина закончилась, в воздухе повисло ощущение беспокойства. Тени внизу двигались, кто-то обращался к ним. Вдруг чей-то тенор запел национальный гимн, который начинался со слов: «Tresca Regili» – «Славься, король!»
Не успел голос пропеть и несколько слов, как его заглушили сердитые возгласы. Слышно было слово «abdică»; его подхватили и стали повторять в разных частях площади, всё громче и громче, пока не стало казаться, что весь гнев страны воплотился в одном-единственном требовании: свергнуть короля.
13
Следующая неделя выдалась для Якимова очень непростой. Всякий раз, когда он по пути в бар или домой пересекал площадь, его толкали и оглушали своими воплями митингующие за или против короля – но чаще против. Ему в руки совали листовки, в которых Кароля называли предателем. Гвардисты заявили, что могут доказать, будто он пытался заключить союз с Россией. Это чудовищное предательство, сказали они, отвратило от Румынии ее немецких друзей. В этом свете решение гитлеровской коалиции по Трансильвании можно было назвать даже справедливым. Страна всего лишь расплатилась за грехи своего правителя.