Оливия Мэннинг – Разграбленный город (страница 22)
– Кто его мог взять?
– Возможно, Якимов?
– Это вряд ли.
– А кто еще? Это не могли быть Деспина или Саша. Значит, кто-то был здесь в наше отсутствие. Может быть, хозяин. Деспина говорила, что он состоит в «Железной гвардии». И у него должен быть ключ…
Осознав это, она совсем пала духом. Видя ее расстройство, Гай сказал:
– Это мог быть и Якимов.
– Тогда поговори с ним.
– Нет, это придаст всему эпизоду ненужный вес. Лучше ничего не говорить. Ты могла бы быть с ним полюбезнее. Пусть видит, что мы ему доверяем.
– Ты думаешь, это на что-то повлияет? – спросила измученная тревогой Гарриет. – Если Якимов не благодарен нам сейчас, он уже никогда не будет благодарен. На самом деле он сейчас злится, потому что ты не обращаешь на него внимания. Почему ты вообще не оставил его в покое? Ты вмешиваешься в жизни людей, внушаешь им ложные идеи о самих себе, даешь иллюзию, что они чего-то добились. Если ты напоишь человека, он будет винить тебя, когда проснется с похмельем. Зачем тебе это?
Ошарашенный ее атакой, Гай запротестовал:
– Ради бога! Этот план могли украсть много месяцев назад. Мы не знаем, кто его взял, но, кто бы это ни был, если бы он замышлял что-то недоброе, мы бы об этом уже знали!
Гарриет сочла этот довод весьма сомнительным.
Когда Гай вернулся в университет, она бросилась на кровать, подавленная грузом происшествий. Несколькими днями ранее Деспина весело рассказала ей, как Якимов застал Сашу в кухне.
– Но я-то была готова, – сказала она и описала, как выдала мальчика за своего племянника, и Якимов им поверил. – Идиот!
От смеха у нее на глазах выступили слезы, но Гарриет не была уверена, что Якимов так легко дал себя провести. Она надеялась, что он упомянет о случившемся, и тогда у нее будет возможность объяснить, что Саша – один из студентов Гая, но Якимов молчал, и его молчание пугало ее больше всяких расспросов.
Вспомнив о Саше, она вдруг села, потрясенная новой мыслью: если они уедут, его придется оставить. Что с ним будет? Куда он пойдет?
Думая о Сашином доверии, о его невинной надежде на них, она вдруг осознала, как привязалась к мальчику. Она не могла его бросить – как не могла бы бросить ребенка или котенка. Но он не был ребенком или котенком, которых достаточно взять и отнести в укрытие: это был взрослый мужчина, который не мог бы покинуть страну без паспорта, выездной и транзитной виз, а главное – которого разыскивали все пограничники.
Прежде она полагала, что, если они уедут, это одним махом избавит ее от многих тревог. Теперь же все эти тревоги были позабыты, а на их место пришел страх за Сашу.
Она спустила ноги на пол, готовая бежать к нему и требовать, чтобы он вспомнил кого-нибудь, кого угодно, к кому можно было бы обратиться от его имени, – но остановила себя. Они уже проходили это. У Саши никого не было, так зачем же тревожить его лишний раз?
Пока она сидела и напряженно размышляла об этом, зазвонил телефон.
– Всё в порядке, – сказал Добсон. – Я сходил в префектуру и сказал, что присутствие Гая здесь необходимо. Приказ отозван.
– Ну слава богу, – сказала Гарриет с таким жаром, что Добсон, должно быть, удивился.
– Кстати, – продолжал он, – вас просили зайти в консульство. Это просто формальность. Спешки никакой. Загляните, когда будет время.
На следующий день у Гая не было лекций, и они вместе отправились в консульство.
– Входите, входите! – воскликнул вице-консул Таварес, подчеркнуто непринужденный и добродушный. – Дело вот в чем…
Он выдвинул ящик стола и вытащил несколько фотокопий.
– Каждому британскому подданному следует заполнить эти бумаги. В наше время ничего не знаешь наверняка, верно? Поэтому нам нужны некоторые сведения: вероисповедание, ближайшие родственники, кого известить в случае, скажем так, кончины, куда отправить вещи и так далее и так далее… Сами понимаете!
– Понимаем, – сказала Гарриет.
Когда анкеты были заполнены, Таварес увидел, что Гай не указал свое вероисповедание. Гай сказал, что не исповедует никакую веру. Таварес со смехом отмахнулся от этого откровения.
– В какой вере вас крестили? – спросил он.
– Меня не крестили.
Таварес щелкнул пальцами, показывая, что его ничем не удивить.
– Ну, что-то нам записать придется, – сказал он. – Вы же не хотите, чтобы вас закопали безо всяких церемоний. Можно написать: «Баптист». Баптистов же не крестят.
В конце концов Гай вписал: «Конгрегационалистская церковь»[36], поскольку слышал, что старые солдаты пользовались этим, чтобы уклониться от построений на молебен.
По пути домой Гарриет спросила:
– Почему ты никогда не говорил, что тебя не крестили?
– Как-то не приходило в голову. Но ты же знала, что я рационалист.
– Но рационалистами же не рождаются.
– Я в некотором роде им и родился. Мой отец не разрешил меня крестить.
– Значит, когда мы умрем, то попадем в разные места. Ты будешь в лимбе.
Гай со смехом запротестовал:
– Не думаю. Мы будем в одном месте, не беспокойся. Через сто лет мы будем там же, где и были сто лет назад, – нигде.
Но Гарриет этим не удовлетворилась. Пока они пили чай, она переживала из-за перспективы посмертной разлуки, а когда Якимов ушел принимать ванну, она вдруг схватила чайник и вылила Гаю на голову остывший чай. Он стоически воспринял этот очередной ее порыв, а она заявила:
– Крещу тебя, Гай, во имя Отца, Сына и Святого Духа.
Более она ничего об обряде крещения не знала.
9
До того вечера, когда состоялся прием «Гвардии», Гарриет никогда не слышала слова abdică – теперь же оно звучало повсюду. В прошлом королей уже свергали за прегрешения. Сама идея была не нова, но люди ухватились за нее, словно видели в отречении избавление от всех проблем. В тревожные дни Римской конференции повсюду только об этом и говорили.
У короля всегда были враги – он покидал дворец только в пуленепробиваемом автомобиле, – но для большинства он был всего лишь очередным жуликом, ушлым и забавным, героем доброй половины ходивших по стране анекдотов. И вот за одну ночь отношение к королю переменилось. Никто уже не смеялся: он стал главной бедой Румынии. Да, он поступил умно, заявив о сотрудничестве с Гитлером, но сделал это слишком поздно.
Это мнение было настолько распространенным, что проникло даже в королевские покои.
Короля уговорили выступить по радио: он делал это редко и обычно не слишком хорошо. Пока Принглы завтракали, к дворцу съехались передвижные радиостанции. Еще один фургон, с рупором на крыше, стоял у памятника Каролю Первому. Объявили, что король выступит в десять утра; он начал говорить после полудня.
На протяжении всего утра несколько дюжин зевак толпились у фургона с рупором, и, когда началась речь, к ним присоединились еще люди. Слушатели не выказывали энтузиазма: казалось, они собрались здесь только потому, что не нашли лучшего занятия; и Гарриет, наблюдая за ними с балкона, включила приемник по той же причине. Она уже слушала выступление короля в прошлом году (тогда он пообещал, что Румынии не грозит поражение) и не надеялась понять его хромой румынский, но, когда Кароль заговорил, стало ясно, что его тщательно подготовили к выступлению. Он произносил каждое слово решительно и энергично; Гарриет подумала, что последние события отрезвили его.
Пока он говорил, с Каля-Викторией на площадь вышли несколько молодых мужчин с плакатами и брошюрами. Что бы они ни пропагандировали, это привлекло больше внимания, чем речь короля, который, насколько ей удалось понять, обещал своим подданным, что будет рядом с ними, что бы ни случилось, и будет страдать вместе с ними. Дрожащим от эмоций голосом (так же, как и когда он заявлял, что Румыния непобедима) он провозгласил, что никогда не отречется от престола.
Когда он произнес: «Nu voi abdică niciodată»[37], мужчины двинулись к дворцовой ограде, где, остановившись, подняли плакаты так, чтобы их было видно из окон.
Гарриет знала, что эти люди – члены «Железной гвардии». Гвардисты не носили мундиров, не ходили строем и не пели песню про капитана, но постепенно они наводняли улицы. Вспоминая, как мало их прибыло из Германии после весенней амнистии и как неуверенно они держались тогда, она дивилась толпам, которые теперь уверенно шагали по городу и собирали последователей – нищих и юродивых. Раньше они держались в переулках, а теперь гордо ступали по Каля-Викторией, а прохожие боязливо расступались, освобождая им путь.
Когда королевская речь подошла к концу, Гарриет решила ознакомиться с плакатами гвардистов. Солнце висело в зените. Площадь постепенно пустела под натиском полуденной жары, но митингующие не двигались. Гарриет была дальнозоркой, поэтому она остановилась у памятника и стала читать. Один плакат призывал короля отречься, другой требовал ареста Лупеску, Урдэриану, начальника полиции и других расхитителей страны. Третий обещал, что, как только короля и его приспешников выдворят, Бессарабия будет возвращена румынскому народу.
Гарриет была не единственной, кто решил ознакомиться с плакатами с безопасного расстояния. Вокруг нее потрясенно и тревожно шептались. Она тоже была потрясена тем, что подобная демонстрация проходит прямо перед дворцом и охрана ничего не предпринимает.