Оливия Мэннинг – Разграбленный город (страница 20)

– Это ужасно! – простонала Ванда. – Он же такой прекрасный король: в шлеме, белой мантии, на великолепном белом коне…

– Ужасно, конечно, – добродушно согласился Дэвид, – но он сам во всем виноват. Он пытался столкнуть две силы, и у него ничего не вышло. Мы поступили немногим лучше. У нас была возможность перекупить «Железную гвардию» в любой момент. Если бы хоть немного признали крестьянскую партию, они были бы на нашей стороне. Еще не слишком поздно. Маниу мог бы организовать пробританское восстание в Трансильвании. Но даже сейчас миссию волнует только одно: как бы остаться в добрых отношениях с суверенами.

Ванда вспыхнула от возмущения.

– Вы англичанин! – обвиняющим тоном воскликнула она. – У вас огромная империя, достойный король, и вам еще надо, чтобы ваша миссия провоцировала местную чернь!

Возбуждение сделало ее необычайно многословной. Обводя глазами собравшихся, она вскричала:

– Последним, что я написала в газету, были слова: «По первому же приказу каждый румын встанет на защиту трона!»

Довольно посапывая, Дэвид шепнул Гаю:

– Чего и следует ожидать от поляков. Они все поют про то, что Польша еще жива.

Было неизвестно, сообщили ли уже на приеме о Зальцбургской конференции, но пение продолжалось. Вход в бар заслоняли спины мужчин, плечом к плечу выстроившиеся в вестибюле.

После короткой паузы гвардисты запели песню Хорста Весселя[31]. Кто-то отдал приказ, и постепенно все гости присоединились к пению.

Хаджимоскос восхищенно воскликнул с другой стороны бара:

– Никогда раньше не видел такой лояльности!

– Думаю, нам пора, – сказала Гарриет.

– Да, что-то мрачновато, – согласился Дэвид.

Они попрощались с Галпином и пошли к выходу. Оглядев свою команду, Гай увидел, что Кларенс неуверенно переминается позади.

– Вы с нами? – спросил он.

– Не знаю, я… – Кларенс посмотрел на Гарриет, но она не стала его слушать, и он пошел следом.

Они подошли к людям, преграждавшим выход. За ними виднелись блестящие женские платья, белоснежные мужские рубашки. Самые богатые и легкомысленные обитатели Бухареста стояли с серьезными лицами, чуть ли не навытяжку, и пели нацистский гимн.

Дэвид наклонился к мужчине в центре:

– Scuză, domnuli[32].

Тот оставался недвижим. Дэвид повторил просьбу и, не получив ответа, потряс мужчину за плечо. Тот сердито обернулся:

– Hier ist nur eine private Gesellschaft. Der Eintritt ist nicht gestattet.

– Wir wollen einfach heraus, – дружелюбно заметил Дэвид.

– Verboten[33], – бросил мужчина и отвернулся.

Дэвид огляделся.

– Так, сколько нас?

Взглянув на Кларенса и топтавшихся позади Тоби с Дубедатом, он состроил комически обреченную гримасу, после чего сказал:

– Чем больше, тем веселее. Подходите. Навалитесь на них плечами, и, когда я скажу: «Давай!» – толкайте.

– Подождите, – вмешалась Гарриет. – У меня есть идея получше.

Она сняла свою большую брошь из индийского серебра и зажала иголку в пальцах. Прежде чем кто-либо успел вмешаться – Кларенс в ужасе выдохнул: «Гарри!» – она воткнула иголку в спину стоящего в центре. Тот с воплем отшатнулся, и Гарриет провела своих спутников в образовавшуюся прореху.

Румыны наблюдали за происходящим; песня утихла, но никто даже не улыбнулся.

Когда они вышли в вестибюль, мужчины хотели сразу же уйти, но Гарриет тянуло задержаться на поле боя. Ей хотелось закрепить свой триумф, и она подошла к столу, на котором были разложены газеты.

– Гарриет! – предостерегающе сказал Гай.

Раньше на этом столе выкладывали всевозможные английские издания, теперь же среди немецких и румынских газет лежал лишь последний добравшийся до Бухареста выпуск «Таймс», датированный 12 июня 1940 года. Гарриет взяла газету и стала читать отчет о французском отступлении на Марне. Бумага была слишком тонкой, и страницы всё время складывались. Пытаясь удержать газетный лист, Гарриет увидела, как за ней наблюдает смутно знакомая женщина.

Гай взял ее за локоть.

– Пойдем, – сказал он. – Не глупи.

Эта женщина была одета во всё черное и держала бокал так, словно даже не подозревала о его существовании. На ее бесцветном, увядшем лице словно запечатлелся след сапога. От нее исходило горе, отравлявшее воздух, подобно зловонным испарениям трясины.

– Да, я увлеклась, – сказала Гарриет. Позволив Гаю увести себя, она вдруг вспомнила, кто это: госпожа Ионеску, супруга бывшего министра информации, который ранее поддерживал Британию.

Все снова запели, не переставая следить за уходящими англичанами.

– Ну что ж, – сказал Кларенс, когда они вышли на площадь. – Может, это и Руритания, но теперь здесь всё всерьез.

Гай огляделся в поисках Тоби и Дубедата. Эта парочка не стала задерживаться, чтобы поддержать Гарриет: они сбежали. Дубедат важно, но чересчур торопливо вышагивал по площади, а Тоби, опустив плечи, склонив голову и сунув руки в карманы, семенил, словно под обстрелом.

8

Иногда, когда Якимову случалось проспать до полудня, по пробуждении он обнаруживал, что хозяева уже ушли, а Деспина – чтобы досадить ему – убрала чайные принадлежности. Когда это произошло в один из расплавленных от жары июльских дней, он вдруг в полной мере ощутил глубину своего падения и чуть не расплакался. Когда-то мир давал ему всё: покой, хлеб, зрелища, любовь. Он был прославленным острословом, средоточием любого сборища. Теперь же ему не досталось даже чаю.

Он возмущенно рухнул в кресло. После смерти Долли никто более не любил его. Возможно, никто уже его и не полюбит – но отчего же он должен страдать в этой ужасной квартире, в такой жуткой жаре? Ему захотелось вырваться на свободу.

Фанфары у дворца заиграли старую песенку: «Офицер на обед съел икры и котлет, а солдат закусил табаком», и Якимов мрачно подумал, что давненько не видал ни икры, ни котлет. Он, впрочем, практически не винил в этом Гарриет. В Бухаресте в последнее время было плохо с едой.

Солнечные лучи обжигали ему лодыжки, и Якимов отодвинул кресло подальше и спросил себя: зачем ему – да и кому-либо вообще – жить в этой пустыне, где жаришься летом и замерзаешь зимой? А тут еще и голод! Никакой еды, кроме фруктов.

Абрикосы! Его уже мутило даже от вида абрикосов.

Утром на рынке он видел тележку, полную малины, – целую раскисшую гору. Под тележкой спал крестьянин. Видимо, он шел всю ночь, чтобы привезти свой товар в город, но такого добра на рынке хватало. Малина кисла под солнцем, а рубашка крестьянина побагровела от капель сока.

В молодости, находясь в нормальной стране, Якимов заявлял, что мог бы жить на одной малине. Теперь он мечтал о мясе. Если ему и доставалось здесь мясо, это была плоть старой овцы или настолько молодого теленка, что он весь состоял из хрящей. Ему хотелось стейка, ростбифа или свинины! – и он, кажется, знал, где их раздобыть.

Когда он сообщил барону, что Фредди фон Флюгель пригласил его в гости, это была просто «шуточка». Фредди никак не давал о себе знать, но Якимов не видел в этом причины не наносить ему визит. Когда-то Фредди обильно пользовался гостеприимством Долли. Почему бы ему не вернуть этот долг, раз уж он пришел к успеху, а бедный старый Яки поиздержался?

Якимов уже был готов пуститься в дорогу – останавливало его лишь отсутствие денег. Изучив карту Трансильвании, он понял, что ехать из Бухареста в Клуж придется долго. Ему придется заночевать в пути. Ему нужно что-то есть. Словом, ему надо было дождаться, пока придет содержание.

Когда он сказал Хаджимоскосу, что собирается съездить в Клуж, тот не выразил восторга. Оказалось, что в результате какой-то дурацкой конференции в Зальцбурге Клуж оказался на спорной территории и в любой момент может перейти в другие руки. Услышав об этом, Якимов принялся расспрашивать Галпина и Скрюби об этой конференции и вскоре пришел к выводу, что там ничего не происходит. И он оказался прав. Теперь даже Хаджимоскос признавал, что конференция, очевидно, будет тянуться до конца войны.

Покамест ему приходилось торчать в этой негостеприимной квартире, хозяйка которой не желала его видеть, а хозяин, воспользовавшись им однажды, теперь едва находил время переброситься с ним словом. Вдруг из кухни донесся смех, и Якимов еще острее ощутил свое бедственное положение. Одновременно его охватило любопытство.

Это было не обычное хихиканье слуг. Ему приходилось слышать, как смеется Деспина или ее муж. Это был незнакомый смех. Кого это она привела? Ему пришло в голову заглянуть на кухню и как бы шутя попросить чаю.

Кухонная дверь была застекленной. Он тихо подошел и заглянул внутрь, притаившись за кружевной занавеской. За столом Деспина вместе с каким-то юношей нарезали овощи к ужину. Мужчина, значит! Деспина была замужем за таксистом, который редко появлялся дома. Вот ведь! Они болтали по-румынски. Юноша вновь рассмеялся.

Якимов открыл дверь. Увидев его, юноша тут же утих. Якимову почему-то показалось, что юноша его знает и побаивается. Удивившись, он спросил по-английски, так как плохо говорил на румынском:

– Мы с вами уже встречались, дорогой мой?

– Не думаю, – промямлил юноша. Он спал с лица и кое-как поднялся на ноги, дрожа от ужаса. Он был так же высок и худ, как и сам Якимов, и совершенно однозначно был евреем.

– Вы гостите у Принглов? – спросил Якимов.

– Нет, – ответил юноша. – То есть да.

Мгновение спустя, ободренный вежливостью Якимова, он добавил уже более непринужденно: