Оливия Мэннинг – Друзья и герои (страница 66)

Гарриет спросила Анастею, чья это может быть кошка, но та отнеслась к вопросу неодобрительно. Видя, как Гарриет кладет хлеб в карман, она что-то заворчала. Гарриет не поняла сказанного, но смысл был очевиден: если оставался лишний хлеб, его следовало отдать людям.

Как-то раз Гарриет нашла и котят. Она дошла до хижин и обнаружила, что все они заброшены. Следовательно, это была дикая кошка. Котята были тощие, один полосатый, другой белый, но они вполне счастливо резвились в лучах солнца, не подозревая о своей несчастливой доле. Однажды Гарриет пришла к хижине, чтобы накормить их, но котята исчезли. Кошка бродила вокруг, озадаченная, встревоженная, но котят нигде не было.

Вернувшись домой в день отъезда Чарльза, Гарриет сразу же вспомнила о кошке. Эта кошка словно была связующим звеном между ней и жизнью. Прежде она кормила ее из жалости и чувства долга; теперь же она поняла, что любит ее, и тут же забеспокоилась: не случилось ли с ней чего? Первым делом она отправилась в большой магазин на Университетской улице и выстояла очередь за хлебом. В мирное время в этом магазине торговали только лучшими европейскими продуктами. Сейчас же полки были пусты. За кассой стояло несколько коробок с сушеными фигами и мешок лимской фасоли. Гарриет позволили купить всего понемногу, и, поскольку она была англичанкой, продавец вытащил из ящика полоску соленой трески, отрезал кусочек и протянул ей. Гарриет приняла подношение, хотя и чувствовала, что не имеет на него права.

Вернувшись домой, она нашла Анастею в кухне. Эта женщина напоминала скелет в черном хлопковом платье и платке. Она сидела на табурете, положив на колени руки ладонями вверх, так что можно было разглядеть загрубевшую розовую кожу ладоней, испещренную линиями, словно поверхность старой школьной доски. С работой было покончено, и она вольна была идти домой, но предпочитала оставаться здесь, наслаждаясь роскошью богатого дома.

Гарриет отнесла покупки в ванную, нарезала рыбу ножницами и вымочила в воде. Избавив ее от соли, она отнесла треску в лес и накормила кошку.

28

Ночью на холме прямо за виллой появилась зенитная пушка.

На следующее утро Гай уже был на автобусной остановке, когда взвыли сирены. Тут же загрохотала новая пушка – так близко, что от грома можно было сойти с ума. Он бросился домой. Когда он уходил, Гарриет принимала ванну; теперь она нагишом скорчилась под лестницей, а Анастея стояла рядом на коленях и билась головой об пол, крестилась и шептала молитвы. Обе женщины совершенно обезумели от страха. Гай в панике уставился на них, и Гарриет, завидев его, бросилась к нему на шею:

– Что это? Что происходит?!

– Господи, да это всего лишь противовоздушная оборона.

Сам он ни чуточки не испугался, но спустя два часа непрерывной пальбы – это был самый длительный налет за всю войну – Гарриет привыкла к постоянному грохоту, а Гай, не имея возможности покинуть дом, ощутил, что больше не выдержит.

– Мы не можем жить в таком шуме, – сказал он. – Тут больше жить нельзя. Придется найти другое место.

Гарриет не в силах была и думать о переезде. К тому же она ощущала ответственность за кошку.

– Сейчас уже нет смысла переезжать, – сказала она. – Мы жили здесь так долго, что можем дожить и до конца. Да и куда нам идти?

Многие гостиницы забрали под нужды британской армии, а оставшиеся были забиты постоянно прибывающими беженцами.

– «Коринф» или «Короля Георга» мы всё равно себе позволить не сможем, да и маленькая гостиница обойдется бог знает во сколько.

Когда налет закончился, они поднялись на крышу и наблюдали, как вздымается дым из черных и жирных туч, которые медленно стелились вдоль берега. Анастея сказала, что этот дым – из Элефсиса, где был военный завод. Это зрелище, казалось, воодушевило ее, и она заговорила очень быстро, призывно жестикулируя в сторону Гая. Очевидно, она просила его о чем-то, но лишь через некоторое время ему удалось понять, что местные мужчины вырубают в скалах подле Илисоса бомбоубежище. Места в этом бомбоубежище были платными – так Анастее сообщили строители. Когда она сказала, что у нее нет денег, ей посоветовали попросить Гая, чтобы тот выкупил для нее место. И сколько же оно стоит? Тридцать тысяч драхм, ответила Анастея. Гай с Гарриет расхохотались. Для них эта сумма была фантастической, но для Анастеи она просто не имела никакого отношения к реальности. Ей казалось, что иностранцы, которые могли позволить себе арендовать виллу с ванной и кухней, способны купить всё что угодно.

– Как ты думаешь, над ней подшутили? – спросила Гарриет. – Наверное, речь шла о тридцати драхмах.

Но Анастея продолжала настаивать, что ей нужно тридцать тысяч. Когда Гай объяснил, что у него нет и не может быть такой суммы, она впала в уныние.

– Сколько ей лет, по-твоему? – спросил Гай, когда Анастея ушла.

– Выглядит она на все восемьдесят, но, возможно, ей не больше семидесяти.

Сколько бы Анастее ни было на самом деле, она так постарела от тяжелого труда и голода, что ее возраст уже не измерялся годами. Гарриет гадала, будет ли она так печься о своей жизни через полвека. Еще не так давно она утверждала, что жизнь – это величайшее благо и ее ценность превыше всего; теперь она словно лишилась этой ценности: не потеряла, не растратила, а просто упустила по ошибке. Казалось, что эту ошибку уже не исправить – да она и не знала как.

Собравшись уходить, Гай спросил, не нужно ли ей в Афины. Гарриет не видела причин возвращаться в город: работы у нее не было, делать ей было нечего, оставалось лишь бродить по улицам, которые ничего ей не обещали. По крайней мере, здесь у нее была кошка.

– Я буду рано, – сказал Гай, как часто говорил в последнее время.

Гарриет недоверчиво усмехнулась и увидела, что он смотрит на нее с сочувственным любопытством – так же, как в тот день, когда уехал Чарльз.

– Обязательно буду. Попроси Анастею найти что-нибудь к ужину. Мы же поужинаем дома, так?

– Хорошо.

Гарриет была рада, но уверения Гая, что он непременно вернется не поздно, смутили ее, словно запоздавшее решение вопроса. Ее больше не тревожила эта проблема: она не была решена, но словно ушла в прошлое. В последнее время ее куда больше волновало, чем накормить кошку. Она послала Анастею за продуктами и, убедившись, что та ушла, отправилась на кухню и собрала объедки. Кошки в лесу не было. Она дошла до хижины, где жили котята, но там было пусто. Она долго окликала кошку, но в конце концов сдалась, решив, что животные отправились на поиски пропитания.

Это был один из тех редких вечеров, которые они провели у себя в гостиной. Обстановка была простая и безрадостная, лампа светила тускло. Гарриет завесила окна плотными шторами и принялась штопать вещи. Гай сидел над книгами, обдумывая лекцию.

– «Произведение искусства должно таить в себе ответ на вопрос, почему оно именно таково, каким является», – процитировал Гай.

– Кто это сказал?

– Кольридж.

– А в жизни есть ответ на вопрос, почему она именно такова?

– Если этого ответа нет, то ничто не имеет смысла.

– А смысл есть, по-твоему?

– По-моему, да.

– Ты становишься мистиком, – сказала Гарриет и после долгой паузы продолжила: – В руинах Белграда столько трупов, что люди перестали их хоронить. Их просто накрывают цветами.

– Кто тебе это сказал?

– Слышала в Бюро перед уходом. Это была последняя информация, которую мы получили из Югославии.

Гай покачал головой, но ничего не ответил. Некоторое время они сидели в тишине, как вдруг услышали чье-то фальшивое пение. В одном из недостроенных домов собрались люди и принялись петь в темноте.

Вдруг звук их голосов показался Гарриет невыносимым.

– Пусть они замолчат! – вскричала она и, прежде чем Гай успел ее остановить, побежала на кухню и потребовала, чтобы Анастея разобралась с певцами. Та крикнула что-то в темноту, и песня тут же оборвалась.

– Как ты могла? – спросил потрясенный Гай.

Гарриет не смотрела на него. Она была близка к тому, чтобы расплакаться.

– Это могли быть солдаты в увольнительной, среди них, возможно, были раненые. Как ты могла?

Гай так редко гневался, что его укоры огорошили Гарриет. Она покачала головой. Она и сама не понимала, что на нее нашло и почему. Ей хотелось, чтобы Гай поскорее забыл о произошедшем, но, когда он снова склонился над книгами, лицо его было искажено беспокойством. Видя, что он продолжает думать об этих певцах, Гарриет вдруг разрыдалась, не в силах справиться с захлестнувшими ее чувствами вины, раскаяния и горя.

Некоторое время Гай наблюдал за ней: он и сам был слишком расстроен, чтобы пытаться утешить ее. Затем он собрался с духом и сказал, словно только сейчас смог себя заставить это произнести:

– Мы переезжаем. Алан говорит, что сумеет устроить нам комнату в Академии.

– Я не могу уехать. Не могу бросить кошку.

– Это необходимо. Дело даже не в налетах, не в том, что здесь невозможно спать. Алан говорит, что нам надо жить там, где до нас смогут дозвониться в случае необходимости.

Гарриет выпрямилась. Ее тут же охватила тревога, которая постоянно сопровождала ее в Румынии.

– Положение ухудшилось? Что случилось?

– Я не знаю. Никто не знает. Новости не доходят.

– Но есть же какие-то слухи?

– Да, но на слухи нельзя полагаться. В общем, нам следует переехать – просто на всякий случай. И только. Алан завтра скажет, удалось ли ему получить комнату.