Оливия Мэннинг – Друзья и герои (страница 67)

У них были только книги и одежда, но Гарриет была так измотана, что сбор вещей казался ей непосильной задачей.

– Ты поможешь мне с переездом? – взмолилась она.

– Ну разумеется, – удивленно ответил он. – Почему же нет?

– Обычно ты слишком занят.

– Сейчас я ничем не занят. Постановок больше не будет, в школе никого не бывает.

Гай тоже выглядел уставшим, словно он наконец признал свое поражение. Гарриет хотела спросить, чем же он теперь занят в Афинах, но в этот момент заглянула Анастея, чтобы попрощаться, и Гарриет сказала:

– Пожалуй, я лягу спать.

Налет продолжался всю ночь. Пулеметчики трудились без передышки, и никому в округе так и не удалось заснуть. К утру Гарриет готова была переехать куда угодно, если там можно будет выспаться.

Гай договорился встретиться с Аланом за обедом; он сказал, что вернется, как только узнает, каковы их перспективы. Он вытащил свои рюкзаки и принялся снимать книги с полок. Анастея давно ожидала чего-то в этом духе. Увидев, чем он занят, она ушла на кухню и вернулась с чайником, который Гарриет купила пару месяцев назад. Кухня здесь была оборудована скудно; чайник был единственным, что принадлежало Принглам. Анастея нежно прижимала его к себе, поглаживая морщинистой рукой. Она сказала, что чаю в магазинах не было уже несколько недель. Гарриет кивнула и велела ей оставить чайник на столе, но Анастея не желала с ним расставаться: она гладила фарфор, словно это была необычайная ценность. Она стала упрашивать подарить ей чайник, показывая то на него, то на свою грудь.

Гарриет удивилась:

– Она же не пьет чай. Она даже не знает, как его заваривать. Лучше отдать его кому-нибудь, кто будет им пользоваться.

– Чаю больше не будет, – заметил Гай. – Пусть забирает.

Гарриет уступила, и Анастея заторопилась домой со своей добычей, забыв причитающиеся ей деньги, так что ее пришлось звать обратно.

Гай вернулся к вечеру. К этому времени Гарриет уже закончила паковать вещи и несколько раз сходила к реке в поисках кошки. Это была грязная, лишайная кошка, но Гарриет неожиданно для себя привязалась к ней. Она лихорадочно искала ее, твердя себе, что животные – единственные, кого можно любить без опаски, и ей никто не нужен, кроме этой кошки. Прекрасно понимая, что в Академии им будут не рады, Гарриет всё же твердо вознамерилась найти кошку и забрать ее с собой.

Она раз за разом выходила в лес на поиски, но тщетно. Она была там и когда вернулся Гай: он застал ее мечущейся между деревьями и отчаянно зовущей кошку. Мрачные лесные тени пришлись ему не по вкусу, и он позвал жену с берега. Их уже ждало такси.

– Я никуда не поеду без кошки, – сказала Гарриет и снова скрылась в лесу. Теперь Гай казался ей всего лишь препятствием на пути к основной цели, которая была куда важнее, чем всё, что он мог ей предложить.

Тем временем Гай озадаченно глядел ей вслед, гадая, не помешалась ли она. Втайне он был уверен, что кошку поймали изголодавшиеся крестьяне, но вслух он сказал:

– Ее напугали выстрелы. Она где-то спряталась.

– Скорее всего, – согласилась Гарриет, не оставляя поисков.

– Пойдем, – твердо произнес Гай. – Нас ждет такси. Уже темнеет. Ничего не выйдет.

– Я не могу, – ответила она. – Видишь ли, у меня больше никого нет.

– Милая моя!

В его голосе было столько боли и изумления, что она остановилась, однако его протест казался ей совершенно неоправданным. Он сам выбирал вместо нее кого угодно – и вот результат. Каждый раз, когда он пренебрегал ее чувствами, чтобы угодить кому-то постороннему, между ними рвалась очередная нить. Теперь ей казалось, что их уже ничто не связывает.

Гай снова окликнул ее, но она не ответила. Он не двигался с места – темный силуэт на краю леса. Ее раздражало его вмешательство. Когда-то ей казалось, что этот большой, уютный мужчина защитит ее от окружающего мира, но оказалось, что он сражается на другой стороне. Он ни в чем не желал ей уступать. Семейный долг – если он вообще признавал его существование – был для него всего лишь одним из множества долгов. Ко всем своим обязанностям, реальным и воображаемым, он относился одинаково, но воображаемые, очевидно, были куда привлекательнее.

– Милая, ну иди же сюда!

Гарриет неохотно двинулась к нему. За последние недели она почти забыла, как он выглядит: его образ был вытеснен другим. Теперь же она увидела его словно впервые и поняла, что он страдал так же, как и все вокруг. Он похудел, кожа его стала бледной. Наконец-то он столкнулся с проблемой, от которой не мог сбежать. Он должен был разделять с ней ее переживания, но теперь всё это было неважно. Она научилась справляться со всем в одиночку. И всё же ей было жаль его. Ему было нечего делать. Последнее его дело подошло к концу, и от реальной жизни больше негде было спрятаться. Они оба оказались в этой ловушке.

Было больно видеть, как он переживает. Она взяла его за руки, и он заключил ее в объятия – такие теплые и знакомые.

– Прости, – сказала она. – Я не хотела тебя бросать.

– Я так и не думал.

– Видишь ли, Чарльз любил меня.

– Ты что же, думаешь, что я тебя не люблю?

– Ты любишь всех.

– Это не значит, что тебя я люблю меньше.

– Думаю, что значит.

Гай не привык спорить. Он ожидал, что окружающие понимают его, – возможно, напрасно.

– Нам пора, – сказал он. – Нас ждут к ужину в Академии. Если снова начнут стрелять, мы застрянем здесь еще на пару часов.

Они вернулись, чтобы забрать вещи и запереть дом. Гарриет уже не надеялась найти кошку, и ей казалось, что их разговор ничего не изменит.

29

Принглам досталась комната, некогда принадлежавшая Грейси. Казалось, что после его отъезда там никто не жил.

Гарриет выглянула в окно, за которым раскинулся сумеречный сад; из сухой листвы вставал молодой акант, и альстрёмерия уже выбросила бутоны. Аромат сада – сухой, смолистый, казавшийся запахом самой Греции, – обогатился свежим и сладким запахом цветущих лимонных деревьев.

В комнате было пусто, но всё же рядом со своими покровителями Принглы ощущали себя в безопасности. У Гарриет полегчало на душе.

– Мне здесь нравится, а тебе? – спросила она.

– Очень.

Гай принялся распаковывать книги и расставлять их на шифоньере, словно они поселились здесь надолго.

Спрятавшийся в саду дом казался надежным убежищем от ужасов войны, но, когда они спустились в столовую, это впечатление рассеялось. Алан не вышел к ужину. Хотя Пинкроуз и сохранил за собой комнату, бóльшую часть времени он проводил в Фалироне. Остальные жильцы тихо перешептывались, но умолкли, завидев посторонних. Гарриет ощутила, как они насторожились. Атмосфера была напряженная.

Гаю хотелось немедленно стать частью этого места, и он напомнил мисс Данн, что хотел бы сыграть с ней в теннис.

– Подумаю, – сказала она, явно давая понять, что у нее есть дела поважнее.

Гай принялся предлагать ей назначить партию на тот или иной день, и мисс Данн нетерпеливо передернула плечами, но тем не менее зарумянилась.

Им подали козий сыр с какой-то зеленью, пробудившей в собравшихся вялый интерес. Теннант сказал даже, что никогда не пробовал подобного.

Гай предположил, что это морской укроп, и процитировал:

– «Над обрывом человек повиснул и рвет укроп – ужасное занятье!»[82]

Теннант улыбнулся, но было ясно: это не место для дружеской болтовни.

После ужина Гаю не терпелось вернуться в центр города и найти своих товарищей. Сад был залит молочно-белым светом луны. Гарриет хотелось побыть под открытым небом, и она повела упирающегося Гая по Плаке. Она шагала быстро, всё еще движимая азартом поиска, хотя и понимала, что ничего не найдет. Вместе они дошли до Акрополя.

Небо было ясным. Пока они карабкались по склону, их взорам открылся Парфенон; одна его стена всё еще была окрашена розовыми лучами заката, другую уже посеребрил лунный свет. По мере того как солнечные лучи меркли, мрамор словно начинал светиться изнутри, подобно алебастру, и вся Плака была озарена этим сверхъестественным сиянием.

Афиняне хорошо понимали, что такая теплая звездная ночь может принести с собой смерть и разрушение. В темных дверных проемах двигались черные силуэты. Они недоверчиво и выжидающе смотрели на проходящих мимо незнакомцев.

Гай плохо знал этот район и опасался, что они заблудятся в темноте. Гарриет начала уставать и согласилась вернуться.

Танди уже ушел из «Зонара». Было так тепло, что можно было оставаться за уличным столиком и после захода солнца. Танди вместе с остальными сидел на верхней террасе «Коринфа». Они устроились за столом рядом с балюстрадой – в смятении, как и другие обитатели этого черно-белого города, которому предстояло утонуть в крови. Была у них, впрочем, и другая причина для беспокойства.

Бен Фиппс – у него были свои источники – сообщил, что британские войска уже отступают.

– Если эвакуируют тех, кто сейчас на дороге во Флорину[83], Греция останется беззащитной.

– Думаете, сюда идут немцы? – спросил Танди.

– Весьма вероятно. Я практически уверен в этом – хотя, конечно, сейчас ни в чем нельзя быть уверенным. Я склонен винить греческое командование. Папагос[84] согласился вывести греческие войска из Албании и усилить линию фронта. Этого сделано не было. Он утверждал, что, если бы солдатам приказали оставить взятую территорию, они бы пали духом. Я в это не верю. Я знаю греков. Что бы ни случилось, они будут защищать свою страну. И что мы имеем теперь? С греческой армией, по всей видимости, покончено. Половина отрезана и находится в Албании, другая потеряна во Фракии.