Оливия Мэннинг – Друзья и герои (страница 65)
– Я умру с голоду!
– Ну-ну, возьмите себя в руки, – сказал Алан. – Вы же знаете, что мы не дадим вам голодать.
– А как же Танди? Я сказал ему, что незаменим. Что он подумает?
Алан достал пятидрахмовую монету.
– Пойдите выпейте чего-нибудь, – посоветовал он.
Гарриет и Якимов вышли вместе. Гарриет предполагала, что работа скоро закончится, и восприняла увольнение равнодушно: ей и без того было о чем волноваться. Однако Якимов так неистово оплакивал свою горькую участь, что на улицах оборачивались им вслед.
– Ужасно, дорогая моя, просто ужасно. Оказаться на улице после такого успеха! Как они могли, дорогая,
Это продолжалось до тех пор, пока на горизонте не показался «Зонар». Завидя Танди на его обычном месте, Якимов тут же притих. В нем взыграла былая стойкость, с которой он превозмогал все перемены и лишения последних десяти лет; он взял себя в руки и стал строить новые планы.
– У меня есть один друг в Индии – очень близкий, между прочим. Местный магараджа. Очень привязан к вашему Яки. Всегда был. Когда началась война, он написал и пригласил меня к себе во дворец. Дескать, если в ваших краях будет неспокойно, знай, что в Мукибалоре тебе всегда рады. Душевный человек. Очень ко мне привязан. Говорит, что я мог бы смотреть за его слонами.
– И что, вы готовы этим заняться?
– Тоже своего рода карьера. Интересные животные, как мне рассказывали. Надо же думать о будущем. Ваш Яки уже слишком стар, чтобы терпеть неудобства. Но я не знаю, конечно. – Он вздохнул. – Слоны, как вы знаете, довольно большие. Это же какой труд – вымыть их.
– У вас наверняка были бы для этого помощники.
– Вы думаете? Возможно. Я выполнял бы в некотором роде административные обязанности. С этим бы я неплохо справился. Сначала туда надо добраться, конечно. Как вы думаете, меня могут отправить на самолете как важную персону? Вряд ли, конечно. Надо переговорить с Танди. Он-то кое-что смыслит в таких делах.
Они остановились на углу. Воодушевившись, Якимов расщедрился.
– Пойдемте пропустим по стаканчику, дорогая моя.
– Только не сейчас.
Оставив приободренного Якимова, Гарриет отправилась бродить по улицам. Ей было нечего делать, некуда идти, но ей не давала покоя какая-то внутренняя тревога, словно она потеряла нечто важное и еще надеялась найти. Чарльз так и не дал о себе знать, и на сей раз она понимала: всё кончено. Он не простит ее. Их встреча ничего бы не изменила. Их отношения рухнули безо всякой причины, и всё же она мечтала увидеть его. Хотя она и высматривала Чарльза в полуденной толпе, но, наконец заприметив знакомую фигуру, была так потрясена, что ей стало дурно.
Он стоял на улице Стадиум рядом с военным грузовиком. Вдоль домов выстроилась целая колонна, готовая к отправлению. Гарриет, оказавшаяся на другой стороне улицы, наблюдала за тем, как Чарльз изучает какую-то карту, и ожидала, что сейчас он ощутит ее присутствие и перебежит дорогу. Вскоре, однако, стало понятно, что на подобные тонкости времени нет. Один из водителей заговорил с ним. Мужчины стали собираться. Еще мгновение – и он уедет. Она бросилась через дорогу и в отчаянии окликнула его. Он резко обернулся.
– Ты уезжаешь?
– Да. С минуты на минуту.
– Куда вы поедете? Вам сообщили? Алан говорит, что английские войска стоят в Монастире[80].
– Стояли, но теперь и там неспокойно. Мы будем знать больше, когда доберемся до Янины[81].
Он говорил ровно и равнодушно и вежливо улыбался, а договорив, чуть отодвинулся, словно собирался уйти в эту же секунду. Но Гарриет понимала, что он не уйдет. Это был их последний момент здесь – возможно, самый последний. Он не уйдет, пока не будет сказано нечто финальное.
– Есть ли шанс, что ты вернешься в Афины?
– Кто знает? – ответил он со смешком. – Если дела пойдут хорошо, мы отправимся прямиком в Берлин.
Он наклонился к ней и тут же отшатнулся, не доверяя себе: между ними до сих пор искрило, и он не желал поддаваться этой коварной магии.
– Значит, мы можем больше не встретиться? – сказала она.
– Что тебе с того? У тебя столько друзей.
– Они не имеют значения.
– То есть это только так кажется?
Это был совершенно нелепый спор, и Гарриет не могла продолжать его.
– Это очень тяжело, – сказала она. – Невозможно иметь хоть какую-то частную жизнь посреди всех этих постоянных тревог и угроз. Когда это кончится…
Она осеклась. Когда это кончится, было неизвестно, и время было против них. На расстоянии связывающее их заклинание утратит силу. Суждено им еще встретиться или нет, но это был настоящий конец.
Колонна готова была тронуться. Водитель первого грузовика забрался на свое место и хлопнул дверью. Это был сигнал Чарльзу: ему следовало закончить с прощаниями и вернуться к работе.
– До свидания и удачи, – сказала Гарриет и положила руку ему на плечо. На секунду его защита рухнула, и он с мукой посмотрел на нее. Было удивительно видеть его таким ранимым.
Времени больше не было.
– До свидания, – сказал он, забрался в грузовик рядом с водителем и захлопнул дверь. Теперь, с безопасного расстояния, он мог взглянуть на нее сверху вниз и спокойно улыбнуться.
Вокруг собрались греки, чтобы посмотреть, как уходит колонна. Первый грузовик тронулся с места, и кто-то из женщин бросил в кабину цветок. Прощание с героями. Чарльз поймал его и воздел над головой, словно приз. Грузовик покатил прочь. Последним, что видела Гарриет, была рука Чарльза с цветком. Второй грузовик заслонил первый. За ними последовали и остальные; они направлялись к главной дороге, ведущей на север.
Она зашагала вслед за грузовиками, тем же путем, что и пришла, и глядела им вслед, пока они не исчезли вдали. Когда последняя машина скрылась из виду, ей уже не было нужды идти в ту сторону – но идти куда бы то ни было тоже не было никаких причин. Она осталась одна, ей нечего было делать, и ни в чем не было смысла.
Чувство утраты переполнило ее и выплеснулось наружу. День стоял серый и вялый, люди и здания вокруг утратили свои лица и слились в единую пресную массу. Из города словно ушла жизнь. Улицы казались пустыми, и Гарриет, оставшись без цели и надежды, ощущала себя такой же пустой.
Обнаружив, что дошла до площади Конституции, она остановилась, не понимая, что делать дальше. Зачем куда-то идти? Она стояла на месте, пока не увидела Гая. Ей захотелось спрятаться, но он уже заметил ее и спросил:
– Что случилось?
– Чарльз уехал.
– Мне очень жаль.
Он взял ее за руку и сжал пальцы, глядя на нее с сочувственным любопытством, словно ее расстройство было чем-то бесконечно чуждым. Он жалел ее. Гарриет, однако, претила подобная жалость, и она решительно убрала руку.
Гай спросил, куда она идет. Гарриет не знала и вместо ответа предложила:
– Давай сходим посмотрим, не зацвел ли багрянник.
У Гая, разумеется, были другие планы.
– Я должен встретиться с Беном. Он пытается связаться с Белградом. Если не выйдет, будет звонить в Загреб. Возможно, ему удастся узнать, что случилось с сотрудниками миссии.
– От Дэвида так ничего и не слышно?
– Нет, никаких вестей. Я встречал почти все поезда. Дорога за школой ведет прямо к вокзалу, поэтому я могу добраться туда в два счета. Поезда набиты битком. Я много с кем говорил, но царит такая паника, что сложно понять, что на самом деле происходит в Югославии. Наверное, сотрудники миссии останутся там до конца.
– Но у Дэвида нет дипломатической защиты?
– Нет. Что ж, мне пора.
Перед уходом Гай хотел убедиться, что Гарриет пристроена, поэтому он предложил:
– Почему бы тебе не выпить чаю с Танди и Якимовым? Они сидят в «Зонаре».
– Нет. Я не буду сегодня возвращаться на работу. Я вообще туда не вернусь. Моя работа закончилась. Думаю поехать домой на метро.
– И правильно. К ужину я не успею, но буду не поздно.
И Гай радостно зашагал прочь, сочтя все ее проблемы решенными.
Ползучее растение на крыше виллы покрылось листьями, перебралось на беседку и укрыло ее от солнца. На нем стали распускаться мелкие белые цветочки, напоминавшие восковые и пахнущие шоколадом. Анастея сообщила Гарриет, что в летние месяцы хозяева имели обыкновение завтракать и ужинать за мраморным столом в беседке и вскоре Принглы смогут последовать их примеру.
Покрывшись зеленью, окрестности совершенно переменились. Гарриет порой гуляла вдоль ручейка, которым здесь притворялся Илисос, или поднималась к соснам, нависавшим над руслом. Вилла наконец стала казаться ей домом – но домом тревожным, неустойчивым. Хотя она и не попадала в зону обстрела, но стояла достаточно близко к порту, чтобы сотрясаться от взрывов, а во время ночных налетов супругам приходилось браться за книги: не было никакой надежды уснуть, пока не прозвучит сигнал отбоя воздушной тревоги.
Среди сосен Гарриет встретила кошку: та проследовала за ней до опушки, но дальше идти отказалась. Это была черная худенькая кошка; сквозь мех просвечивали розовые соски, что указывало на наличие где-то неподалеку котят. Гарриет решила, что кошка устроилась в одной из окрестных хижин. Еды там было не найти, но еды в последнее время не было нигде. Кошка, очевидно, была так дружелюбна именно потому, что проголодалась. Дома ничего не нашлось, кроме серого, сухого, безвкусного хлеба, который остался с завтрака. Гарриет отнесла хлеб под сосны, и кошка жадно проглотила его.