Оливия Мэннинг – Друзья и герои (страница 55)
Гай попросил водителя остановиться и выскочил из грузовика, чтобы поддержать митингующих. Когда в окнах миссии показывался кто-то из чиновников, греки аплодировали, но югославы выглядели мрачно.
Бен окликнул Гая, свесившись через борт кузова:
– Поехали, мы опоздаем!
Когда Гай вернулся, Бен добавил:
– Утри слезы, они-то всё равно уступят.
Гай печально кивнул.
– Возможно, ты прав.
Кифисья полнилась ароматами весны. Медовый закатный свет золотил дома и сады, уходившие вверх, к горе Пендели, и его отражение падало на уже погруженную в тень дорогу как обещание скорого лета. Грузовик проехал под перечными деревьями и остановился. Деревья трепетали под первым вечерним ветерком.
На этот вечер столовую разместили в зале, который не использовался с начала войны. К заднему входу тащили коробки с бутербродами и пирожными для артистов. Пассажиры грузовика тронулись вслед за носильщиками через узкий заброшенный сад, полный аромата цветущих цитрусовых деревьев. В темном зале пахло пылью. Чарльз коснулся руки Гарриет:
– Нам обязательно заходить внутрь?
– Мне нужно посмотреть хотя бы часть постановки.
– Давайте подождем, когда всё начнется.
Они остановились у входа, вдыхая сладкий вечерний воздух, и Гарриет улыбнулась Чарльзу, понуждая его улыбнуться в ответ. Откуда-то издалека донесся сигнал вечерней зари; Гарриет уже слышала его в Бухаресте. В приступе ностальгии по ушедшим временам она сказала:
– Вы знаете эту мелодию?
– Кто вам об этом рассказал? – ревниво спросил Чарльз.
– Не знаю. Кажется, Гай. Есть и другой сигнал:
– Да, офицерский.
Чарльз всё еще был мрачен. Услышав, как мисс Джей бьет по клавишам фортепиано, Гарриет взяла Чарльза под руку и повела в зал. Они сели в последнем ряду, прямо за Аланом, Якимовым и Беном Фиппсом: им идти на сцену предстояло только после перерыва.
Все первые ряды были заполнены солдатами. В Аттике осталось не так уж много британских военных. Среди них были новозеландцы – высокие, смуглые, серьезные, словно они черпали силу в самообладании.
Летчики – вроде пилота Сюрприза и его друзей – приспособились к полной опасностей жизни благодаря тому, что ничего не воспринимали всерьез. Пехотинцы же прочно стояли на земле: пусть жизнь порой и казалась им забавной, но они воспринимали ее очень серьезно.
Воображая далекие мирные острова, с которых прибыли эти люди, Гарриет гадала: что привело новозеландцев в Европу? За что они сражались? Они казались совершенно безобидными – зачем же они преодолели такое расстояние, чтобы умереть здесь? В присутствии военных, которых держали в лагерях, словно обученных убивать собак, Гарриет казалась себе обузой. Как бы ты ни был им близок, они сохраняли дистанцию. Чарльз предупреждал ее, что рано или поздно ему придется уехать. А вскоре уедут они все.
Когда военные заняли первые десять рядов, в зал впустили гражданских, которые ожидали своей очереди у входа. Многие греки и англичане уже прослышали о знаменитой постановке и поехали в Кифисью специально, чтобы увидеть ее. Через несколько минут зал был полон. Занавес раскрылся, и тут же грянул хор: предполагалось, что впечатление должно быть мгновенным. Мисс Джей ударила по клавишам, и мужчины в тужурках и женщины в бело-голубых балетных пачках запели «
Гай тоже пел и дирижировал поющими – в позаимствованной у кого-то белой тужурке, которая не сходилась на нем. Он пригласил публику присоединиться, и зрители радостно затянули песню вслед за хором. Гай размахивал руками, понуждая сидящих впереди так же самозабвенно отдаться пению, как и он сам, и довел весь зал до неистовства.
Бен Фиппс сидел, сунув руки в карманы, откинувшись назад так, что его стул опирался только на задние ножки, и взгромоздив ноги на спинку стула перед собой.
– Вы только поглядите! – сказал он вроде бы насмешливо, но в голосе его звучало невольное восхищение. – Вы только поглядите! Каков! Это на что же он, получается, способен?
И в самом деле, на что? Гарриет было тяжело смотреть на пляшущего на сцене Гая. Ей вспомнилось, как он руководил рабочими сцены в Бухаресте, сжигая себя, подобно радию, ради любительской постановки, которой предстояло быть забытой через неделю. Тогда она подумала, что, если бы ей удалось направить энергию Гая в полезное русло, он мог бы оставить след в вечности. Теперь же ей казалось, что она переоценила его. Он напрасно транжирил жизнь. Его силам, его уму, которые для нее были бесценным сокровищем, предстояло сгореть зазря. Его невозможно было остановить – с тем же успехом она могла бы попытаться сдержать ураган. Глядя на него теперь, она испытывала отчаяние.
Первая половина вечера подошла к концу, и актеры, занятые в «Марии Мартен», отправились переодеваться.
– Ты же не хочешь снова смотреть эту пьесу? – спросил Чарльз. – Давай прогуляемся.
На самом деле Гарриет хотелось еще раз увидеть пьесу, но она вышла вслед за Чарльзом в сумеречный сад, где мотыльки порхали в сыром и уже прохладном воздухе. Перечные деревья терялись в бирюзово-лиловом тумане. Из окна таверны между штор пробивался свет. Перед таверной стояло несколько мужчин – единственный признак жизни на заброшенной улице.
Темнело. Чарльз предложил пройти по тропинке, ведущей вверх по склону между садами и утопающей в ароматах цветущих лимонов и апельсинов. Здесь тишину нарушало только кваканье лягушек. Поднявшись над садами, они вошли в оливковую рощу, где трава, усеянная белым конфетти цветов, уже выросла выше колен. От их шагов в воздухе горько запахло маргаритками, а кузнечики с треском разлетелись в стороны.
Хотя Чарльзу и удалось увести ее от остальных, разговаривать он был не расположен. Гарриет говорила что-то и задавала вопросы, но ей не удавалось добиться от него ни слова. Его вечная мрачность вызывала у нее чувство поражения. Зачем столь бездарно тратить время? Он был так придирчив и так мелочен – и, однако, при мысли, что через несколько дней он уедет и они могут никогда больше не встретиться, ее охватывало отчаяние.
Война означала, что жизнь постоянно приходилось откладывать на потом. Но люди не переставали стареть. Когда началась война, Гарриет был двадцать один год. Сколько ей будет, когда всё закончится – если это когда-нибудь закончится? Зачем упрекать Гая в том, что он впустую тратит свои силы, если сама жизнь проходит впустую? Чем еще ему заняться? Во время войны посредственности достигали невиданных вершин, в то время как поистине выдающиеся люди гнили без дела или умирали на поле боя.
Что же до Чарльза, располагавшего куда большими возможностями, – каково ему было осознавать, что его молодость тратится зазря? Разумеется, он не жаловался: воспитание и образование не позволяли ему жаловаться. Но не были ли его вспышки гнева или периоды молчания выражением какого-то тайного несчастья?
Гарриет молчала, пока Чарльз не сказал:
– На вершине горы Пендели есть тропа, по которой очень приятно гулять. Надо будет нам как-нибудь туда сходить.
Гарриет посмотрела на черневшую на фоне звездного неба вершину.
– А нам можно туда подняться?
– Думаю, да. В любом случае я могу достать разрешение.
– И когда мы туда пойдем?
– Надо подождать, пока погода не наладится. На вершине может быть холодно, и там нет никакого укрытия от дождя.
Казалось, их ссора была позабыта. Несмотря на полную неопределенность, они планировали эту прогулку, веря, что всё получится. Гарриет предположила, что Гай тоже заинтересуется этим маршрутом, и они стали обсуждать, кто еще может к ним присоединиться.
За разговором они вернулись обратно и порешили назначить прогулку на начало апреля.
– Например, первое воскресенье апреля, – сказал Чарльз.
– А вы еще будете здесь?
Чарльз промолчал и, только дойдя до конца тропинки, пробормотал:
– Откуда мне знать?
В зале хор, выходя в очередной раз на бис, пел:
Гарриет и Чарльз пошли за сцену, где должны были подать угощение. Деревянные подносы, накрытые оберточной бумагой, были составлены башней. Актеры, занятые в постановке «Марии Мартен», уже переоделись в повседневную одежду и ждали еды. Хористы прощались с публикой, и, когда зал наконец опустел, Бен Фиппс хлопнул в ладоши и заявил:
– Ну что ж, закусим. Mein Gott, ich habe Hunger![71]
– Как и мы все, – ответил Якимов, буквально подвывая от радостного предвкушения. Он шагнул к подносам, но миссис Бретт оттолкнула его:
– Значит, так, князь Яки. Я здесь главная. Церемонию открою я.
Она сняла верхний поднос и убрала бумагу. Поднос был пуст. Поднос под ним тоже оказался пуст. Пустыми оказались все подносы. Судя по крошкам, оброненным вишенкам и смятым бумажным стаканчикам, когда-то там всё же была еда.
Местные жители, которых наняли, чтобы таскать стулья и помогать на сцене, толпились со своими женами у черного входа. Они молча, безо всякого выражения на лицах наблюдали за происходящим. Миссис Бретт налетела на них, сыпля упреками на смеси греческого и английского.