Оливия Мэннинг – Друзья и герои (страница 54)

– Вы же сами знаете. Мне надо думать о Гае.

Он воспринял это как кокетство. Взяв ее за руку, он посмотрел в сторону широкой лестницы, застланной ковром, и сказал:

– Здесь неудобно говорить. Давай поднимемся ко мне в комнату.

Ей так хотелось порадовать его, что она почти начала вставать, но, отвернувшись, увидела повсюду знакомые лица. Здесь была подруга Добсона, девочки, которые ходили в школу или пользовались школьной библиотекой. Осознав вдруг, как легко она может стать предметом всеобщих сплетен, Гарриет поежилась и забрала руку.

– Что подумают люди, если увидят, как я иду с вами наверх? – сказала она с неловким смешком.

– Какая разница?

– Это глупый вопрос. Я здесь живу. Гай здесь работает.

Пока она говорила, официант принес им поднос с чаем, и, чтобы скрыть смущение, Гарриет принялась разливать чай. Ей казалось, что Чарльз сейчас надуется и, возможно, будет винить ее за такую осторожность, но, повернувшись, чтобы передать ему чашку, она увидела в его взгляде мольбу. Это удивило и тронуло ее куда сильнее любовного пыла, но все слова, приходящие в голову, казались банальными и бесчувственными, поэтому она промолчала. Они выпили чай в тишине.

Прошло несколько дней, прежде чем он упомянул об этом инциденте. Они шли по парку, и, подойдя к беседке, оплетенной глициниями, он сказал:

– Τα καημένα τα νιάτα τι γρήγορα που περνούν…

Она посмотрела на него вопросительно.

– Вы наверняка слышали эту песню. Бедная молодость, как быстро она пролетает: словно песня о любви, словно падающая звезда; а уйдя, она более не возвращается…

Гарриет понимала, что он винит ее в напрасной трате чувств и времени.

– Нам лучше больше не видеться, – сказала она.

– Вы серьезно?

– Я не знаю.

– А должны знать.

– Я знаю только, что это совершенно невозможная ситуация.

– Если хотите, я больше не буду вас беспокоить.

– Если вы хотите уйти, я не могу вас удерживать.

– Но я не хочу уходить.

Этот бессмысленный спор отравлял их, и они оба понимали, что он ни к чему не приведет.

24

Гай перестал распевать про вечер, полный «шуток, смеха и чудес». Теперь по утрам, пока он принимал ванну, брился, одевался и готовился к непредсказуемым поворотам грядущего дня, несмотря на полное отсутствие слуха, он заводил энергичную песенку:

– Какой сюрприз для дуче: греки ничуть не лучше!

Поначалу Гарриет забавляло это новое сочинение, но вскоре оно невыносимо приелось.

– Это теперь единственная песня в вашей постановке? – мрачно спросила она.

Гарриет возненавидела постановку и редко ее упоминала. Гай всегда был чем-то занят, но она убедила себя, что, если бы не этот его прожект, она бы ни за что не стала искать компании другого мужчины. Воодушевленный Гай не дал ей добавить, что она предпочла бы послушать что-нибудь другое: он тут же сообщил, что постановка стала куда лучше с тех пор, как она видела ее в Татое. Тогда это было всего лишь любительское представление, но с тех пор, как в Афины прибыли британские военные, местные британцы стали воспринимать греческую войну как свою собственную и массово присоединяются к труппе. Хор увеличился вдвое и теперь поет вдвое громче, а военные подпевают всем песням: это и греческие песни, переведенные на английский, и написанные одним из английских дельцов в честь греческо-британской дружбы специально для представления. Все лагеря требовали, чтобы им показали знаменитое представление. Это был ошеломительный успех.

– А что думает Пинкроуз?

– Молчит как рыба. Понимает, что проиграл.

– Вижу, ты наслаждаешься происходящим.

– Тебе понравится. Приходи сегодня. Мы играем в Кифисье. Нас накормят в столовой. Приходи же.

У Гарриет были свои планы на этот вечер.

– У меня вряд ли получится, – сказала она, но Гай склонился над ней, взял ее за плечи и пристально заглянул ей в глаза.

– Мне бы очень хотелось, чтобы ты пришла.

– Тогда я, разумеется, приду.

– Хорошо.

Он тут же отпустил ее и принялся что-то искать в комнате.

Артисты и гости вечера должны были прибыть в Кифисью на военных грузовиках, которые отправлялись с площади Колонаки.

– Ты же сможешь пораньше уйти с работы?

– Наверное. Я собиралась встретиться с Чарльзом. Ты не против, если я приведу его?

– Приводи кого хочешь. Главное – приходи сама.

Он ушел. Гарриет глядела ему вслед – он хлопнул дверью и поспешил навстречу всем планам этого дня.

Якимов сказал как-то, что Гай – хороший человек, но не понимает, что чувствуют люди вокруг него. Тогда ей показалось, что Якимов прав. Теперь же она думала, что Гай видел и понимал больше, чем можно было подумать; но он не позволял этим наблюдениям мешать ему. Он был щедр – во всяком случае, в том, что касалось вещей. Он любил ее, но его любовь следовало принимать как должное. Если она пыталась подвергнуть его чувства испытанию, потому что ей было нужно убедиться в их истинности, ею всякий раз жертвовали в пользу более важных, с его точки зрения, планов. Он нуждался в свободе поступать по своему усмотрению. Он всегда мог объяснить свои поступки. Эмоциональной ответственности он не признавал и, в отличие от людей чувствительных, не позволял чувствам управлять собой. Гарриет порой страдала от угрызений совести, Гай – никогда. Именно уколы совести – совершенно неожиданные – заставили ее огорчить Чарльза, который заказал в тот вечер столик в «Бабаяннисе». Вместо этого она попросила его поехать с ней в Кифисью. Она знала, как он любит пировать в «Бабаяннисе», но туда они могли пойти в любой вечер. Когда Чарльз отказался ехать в Кифисью, Гарриет была потрясена.

В Бюро всё бурлило: Германия выдвинула Югославии ультиматум. Судьба Югославии, казалось, предвещала участь Греции; однако перед лицом нового кризиса Чарльз и Гарриет всё равно продолжали ссориться из-за планов на вечер.

Они пошли в парк «Заппион», залитый весенним солнцем, однако на душе у обоих было мрачно. Оба были сосредоточены на своих обидах, твердо вознамерившись не уступать ни на дюйм.

Чарльз говорил отвернувшись от нее и таким дружелюбным тоном, который сам по себе был хуже угроз:

– Не волнуйтесь за меня. Мне есть чем заняться. Я давно не виделся с друзьями. Мне надо написать несколько писем. Вообще-то, я даже рад освободившемуся вечеру.

– Надо подумать и о Гае, – сказала Гарриет. – Я пообещала ему…

– И мне, причем мне – раньше. Но это всё не важно. Не беспокойтесь. Я прекрасно проведу время.

– Гай не возражает, чтобы мы виделись. Он не гневается и ничего не требует; мы должны уступить ему сегодня. Мне кажется, нам надо поехать…

– Вам – разумеется.

– Будут и другие вечера.

– Возможно – или же нет.

– Что вы хотите сказать?

Бледный и неприступный, он опустил взгляд и пожал плечами.

– Вся эта история с Югославией. Если они отвергнут ультиматум, всех свободных мужчин пошлют на фронт.

Спор не был разрешен, но прекратился. Они прошли под деревьями и вышли к пруду. В воде плескались дети. Вокруг всё цвело и зеленело, но в этом не было никакого смысла. У пруда они повернули и пошли обратно к площади Конституции.

Хотя возвращаться на работу было еще рано, Гарриет остановилась у двери. Чарльз, не говоря ни слова, двинулся дальше.

– Чарльз! – окликнула она. Он оглянулся, она подбежала к нему и взяла его за руки. – Пожалуйста, поедем в Кифисью.

Он нахмурился, после чего недовольно сказал:

– Хорошо.

– Дождитесь меня здесь. Приходите пораньше, хорошо?

Он ушел с мрачным видом, но она не сомневалась, что увидит его вечером. Так и оказалось: выйдя с работы, она застала его у двери. По пути в Колонаки он молчал. Там их ждали грузовики; вокруг толпились артисты во главе с Гаем. Некоторые были знакомы Гарриет, но большинство – нет.

По пути они проехали мимо Югославской миссии. Вокруг нее собрались греки, чтобы выразить свое сочувствие стране, которой угрожали так же, как и им. Насколько было известно, Югославия всё еще обдумывала ультиматум. Бен Фиппс заявил, что верит в благоразумие принца Павла, но Гай считал, что югославы будут сражаться.