Оливия Лоран – Бывшие. Мы (не) твои (страница 10)
— Я приезжал в твой город, нашел тебя в институте, — снова усмехается, словно считает свой поступок глупым и наивным, — как только разобрался во всём, убедился в беременности Иры и в том, что Матвей действительно мой сын. Я хотел объяснить всё тебе.
Ноющую, тупую боль в груди, которая каждый раз вспыхивает от воспоминаний о прошлом, замещает возмущение и злость.
Объяснить мне? Видимо, он считает меня настолько жалкой, что думает, если я узнаю подробности его предательства и услышу пламенную речь о том, как он жалеет, сразу же брошусь к нему объятия. Забуду обо всём.
Даже учитывая то, что меня долго мучили сомнения, его ли это сын, то убедившись в этом всего несколько дней назад, когда увидела Матвея своими глазами, я думала, что быстро свыклась с этой мыслью.
Но когда об этом говорит он, старые раны снова болят. Не так, как прежде. Сейчас это скорее отголоски прошлых страданий, некое осознание и смирение с тем, что в нашей истории не могло быть счастливого конца.
— Тебе не нужно было даже время свое тратить и приезжать, — бросаю грубо, не скрывая своих чувств. — Ничего бы не изменилось.
— Тогда бы я не увидел тебя с ним, — отзывается глухо.
— Да с кем?! О ком ты вообще говоришь?
На мое возмущение Аверин реагирует резко. Впивается острым взглядом, словно ищет на моем лице следы притворства. С сомнением окидывает меня с ног до головы, останавливаясь на руках, которые мелко подрагивают и сжимаются в кулаки, чтобы скрыть волнение. А затем медленно поднимается к глазам.
— Не знаю имени, — смотрит безотрывно, — не пробивал. — Матери я не поверил после того представления, что они с Ирой для тебя устроили. Поехал к тебе. Но ты на самом деле была не одна. С напыщенным блондином, в руках которого сияла как новогодняя елка.
Последнее Аверин бросает с каким-то пренебрежением и злостью, пока я вспоминаю нашего с подругой безбашенного одногруппника и момент, когда вообще могла рядом с ним стоять.
— В руках?! Сияла? — подрываюсь с дивана, не в силах сидеть на месте, когда внутри всё горит. — Да я общалась с одной лишь Олей! Увидел меня с каким-то студентом, лица которого даже не вспомню, и сделал свои выводы. Да я к нему даже не прикасалась! — замолкаю, глядя, как Саша хмурится в растерянности, а затем поднимается с дивана. — Господи… Да почему я вообще оправдываюсь перед тобой…
Хочу уйти в свою спальню, понимая, что нормально поговорить с ним сегодня уже не получится. Мне нужно успокоиться, и тогда мы обсудим лишь то, что действительно сейчас важно. Нашу дочь.
Но вместо того, чтобы отправиться на второй этаж, я отхожу к окну, бездумно вглядываясь в темноту и обнимая себя руками.
Меня не отпускает обида, которая душит и заполняет меня изнутри. И она ощущается только острее, когда я, даже не оборачиваясь, чувствую, что Саша приближается.
— Не поверил он матери… — бросаю еле слышно. — Я ей не нравилась, и ты это прекрасно знаешь. Для нее я была девчонкой, которая запудрила голову ее сыну. Мешала, разрушила отношения с такой идеальной дочерью ее подруги.
Мне уже сложно остановиться. Слова рвутся сами собой. Я столько раз обсуждала всё это с Олей, но никогда не имела возможности сказать их ему.
— Но судя по всему, ничего я не разрушала. Лишь твое внимание воровала, — нервно усмехаюсь.
Вздрагиваю, когда ощущаю на плечах тепло его рук. Жмурясь, сдерживаю слезы, понимая, что он лишь пытается меня утешить. Мне это не нужно… Не хочу его поддержки.
— Аня, — выдыхает хрипло, упираясь лбом мне в затылок, — я тебе не изменял.
____________________
12
12
Дернув плечами, выпутываюсь из объятий, которые словно душат меня. Обжигают кожу даже поверх свитера, распаляют жар внутри, заполняя до пределов и перекрывая доступ к воздуху.
Отшатываюсь от Саши и, развернувшись, поражаюсь тому, что вижу.
Как он только может оставаться таким спокойным и так уверенно врать, глядя мне в глаза? И главное, зачем?
— Ты издеваешься? Матвей твой сын!
Его лицо не выражает каких-либо эмоций. Аверин снова пытается оправдаться...
— Да, но он…
— Тише, — не даю ему договорить и прислушиваюсь к звукам, которые доносятся со второго этажа.
Детский плач в звенящей тишине проходится лезвием по внутренностям. Обостряет все чувства, отзывается тревогой в сердце.
В панике срываюсь в сторону лестницы, стараясь игнорировать разыгравшееся воображение и надеясь на лучшее.
Крик дочери я всегда узнаю, но Соня не плачет во сне… И все надежды на то, что ей приснился плохой сон, рушатся в тот момент, когда я забегаю в комнату и беру ее на руки.
— Она горит, — выпаливаю, глядя на Сашу, который появляется в дверях. — Вызови скорую, — прошу его, когда Соня сухо закашливается и тяжело дышит.
— Я отвезу вас, скорую можем долго ждать.
— А Матвей? Оставайтесь, я могу вызвать такси. Пока сделаем ингаляцию, приедет.
Звоню Оле, которая отвечает на звонок практически сразу несмотря на то, что время уже позднее. Она подсказывает, где лежат необходимые препараты и удаленно открывает замки на входной двери.
— Это не в первый раз? — спрашивает с нескрываемым волнением.
— Второй. Тогда был ларингит, и мы лежали в больнице.
Все мои мысли сейчас о дочери, и я надеюсь, что в этот раз она легче перенесет болезнь.
Саша остается рядом, пока мы меряем температуру и делаем ингаляцию, чтобы убрать отек. Но его присутствие не доставляет мне прежнего дискомфорта.
Когда он уходит, я уже одеваю дочь, чтобы открыть окна и впустить свежий воздух, пока будем дожидаться такси.
Возвращается Аверин достаточно быстро уже полностью одетым.
— Матвей спит в машине, поехали, — отвечает на мой немой вопрос.
На споры сейчас нет ни времени, ни сил, и мы спускаемся на первый этаж, а затем выходим во двор.
Сажусь с Соней на задние кресла, прислушиваюсь к ее дыханию и немного успокаиваюсь, лишь когда она спокойно засыпает.
— Матвею лучше не контактировать с ней, — запоздало спохватываюсь, глядя на его сына, который спит в детском кресле спереди.
Саша лишь кивает, сосредоточенно глядя на дорогу, и до самой больницы мы едем в полной тишине.
Переживаю, что и Миша может заболеть, если мы останемся в доме подруги, и не знаю, как быть. Мучить Соню перелетом домой в таком состоянии я не хочу. Возможно, нам будет лучше остановиться в гостинице, но этот вопрос я откладываю на завтрашний день, собираясь всё обсудить с подругой. Сегодняшнюю ночь мы, скорее всего, проведем в больнице.
Когда приезжаем, прошу Аверина нас не ждать и ехать домой, убеждая его в том, что мы останемся здесь, как минимум, до утра.
Он соглашается лишь при условии, что я позвоню, как только станет известно, что нас кладут в больницу. Но звоню я ему практически сразу…
В приемном покое обнаруживаю, что в спешке с ребенком на руках оставила сумку с документами в его машине.
Саша на звонок не отвечает, но я уже вижу его на входе в больницу.
— Спасибо, — забираю документы дочери и протягиваю их врачу. — Зотова София Александровна.
— Дата рождения? — раздается строгий голос женщины в возрасте.
— Пятое октября, две тысячи двадцатый год, — отвечаю тут же.
— Аллергия на препараты?
— Только антибиотик. Пенициллин.
Шаги за спиной вынуждают обернуться, и я лишь вижу удаляющуюся спину Аверина. Звоню ему, как и обещала, когда нас размещают в палате, после чего он уезжает.
В больнице мы проводим три дня, за которые я получаю ровно столько же сообщений от Саши с вопросом о самочувствии дочери. После моего ответа, больше он не пишет.
Зато нам ежедневно приносят столько пакетов еды и игрушек, которые стремительно заполняют собой всё свободное место в палате, что я была вынуждена нарушить привычный устой нашего с ним общения и написать еще одно сообщение. К слову, своей просьбой я ничего не добилась.
Когда Соне становится значительно лучше, я пишу отказную, и нас забирает Оля.
Мое предложение переждать пару дней в гостинице, чтобы потом вернуться домой, она отметает сразу. Взамен нам с дочерью выделяют часть второго этажа, где наши дети не контактируют.