Оливия Ливингстон – Алгоритм вины: презумпция риска (страница 9)

— Назначенного представителя зовут Глазов. Он серый с допуском. Ему нельзя открывать мои технические приложения без дополнительной проверки. Дополнительная проверка проводится фильтром, который проверяет мои приложения на риск обхода фильтра.

— Это можно оспорить.

— Где?

Ксения не ответила сразу.

Смелов чуть наклонил голову.

— Вот. Обычно в этом месте белые делают паузу.

— Обычно красные в этом месте начинают говорить громче.

— Громкость ухудшает профиль.

— Удобно.

— Не для меня.

Он сказал это ровно. Без нажима. Но впервые в его голосе появилось что-то похожее на живое раздражение. Система пропустила его с опозданием и слегка сгладила верхний тон.

Ксения увидела это на аудиолинии.

ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ВСПЛЕСК: СНИЖЕН ДО ПРОЦЕССУАЛЬНО ДОПУСТИМОГО УРОВНЯ.

Она отметила ещё одну вещь: Смелов видел, что она видит. На его стороне, вероятно, стоял такой же индикатор. Встреча была не разговором двух людей. Это был разговор двух людей через третьего, который редактировал воздух между ними.

— Дмитрий Андреевич, — сказала она, — я не ваш оппонент. Пока что.

— Тогда кто вы?

— Человек, который должен понять, есть ли у вашего аргумента юридическая форма.

— У моего аргумента есть форма, но её не пускают к судье.

— Потому что вы красный усиленного уровня.

— Потому что я красный усиленного уровня.

Они произнесли одну и ту же фразу.

У Ксении она была основанием.

У него — абсурдом.

— Ваш индекс — 84,9, — сказала она. — Для суда это не фон. Это значимое обстоятельство.

— Для суда значимым должно быть действие.

— Не только. Суд оценивает риски.

— Суд проверяет доказательства.

— В обеспечительных процедурах — не всегда.

— Значит, вы уже проиграли.

Ксения прищурилась.

— В чём?

— В языке. Вы сказали «процедура» раньше, чем сказали «право».

Она не любила, когда собеседник замечал слишком много. Это усложняло работу и почти всегда ухудшало качество манипуляции.

— А вы сказали «проиграли» раньше, чем попали в процесс, — ответила она. — Симметрия не в вашу пользу.

Смелов посмотрел на неё внимательнее. Задержка на канале сделала этот взгляд длиннее, чем он был.

— Они правильно вас выбрали, хорошее решение.

— Романов?

— Романов выбирает не людей. Он выбирает формулировки, которые могут выжить после людей.

Ксения не ответила. Это было слишком похоже на правду, чтобы спорить, и слишком удобно, чтобы соглашаться.

Она закрыла отказ и открыла динамику индекса Смелова.

— Ваш риск-контур рос шесть лет. Плавно. Без скачков. Это сильная картина для НейроКонтура.

— Сильная картина не обязательно верная и обоснованная.

— Зато убедительная.

— Я знаю. Я помогал делать её убедительной.

Вот первая трещина — не в деле, в собеседнике.

Ксения увидела не оправдание, а признание участия. Смелов не пытался выйти из системы чистым. Он сидел внутри красного статуса как человек, который слишком хорошо знал, из какого материала сделаны стены.

— Вы участвовали в разработке поведенческого блока.

— Ранней версии.

— Считаете это смягчающим обстоятельством?

— Нет.

— Отягчающим?

— Для них — да. Для меня — поздним образованием.

— Вы нарушили режим исследовательского доступа.

— Да.

Ксения остановилась.

Большинство людей в этот момент начинали торговаться с формулировкой: не нарушил, не так понял, не хотел, не имел умысла, действовал в интересах общества. Смелов сказал «да» так, будто вопрос был несущественным.

— Несанкционированно сохранили методические фрагменты?

— Да.

— Пытались вынести обсуждение архитектурных ограничений модели за пределы группы?

— Да.

— Вы понимаете, что это подтверждает позицию оператора?

— Конечно, я это понимаю.

— Тогда зачем вы это говорите?

— Потому что вы спросили.

— В суде такая честность вам не поможет.