Оливия Ливингстон – Алгоритм вины: презумпция риска (страница 11)

— Не по просьбе. После разговора со мной.

— Удобное различие.

— Нет. Точное.

— После этого его индекс начал расти?

— После этого его начали пересчитывать чаще.

— А потом он согласился на коррекцию?

— Его убедили, что это единственный способ остаться серым.

— Кто убедил?

— Те, кто потом назвал согласие добровольным.

Ксения отметила фразу. Не потому что она была красива. Потому что она была пригодна.

— Вы чувствуете вину перед Мальцевым?

Смелов посмотрел прямо в камеру. Некоторое время экран молчал. Потом пришёл ответ.

— Это вопрос для протокола?

— Пока нет.

— Тогда зачем он вам?

— Чтобы понять Ваш мотив.

— Мотив простой. Я дал человеку аргумент. Система дала ему статус. Теперь вы спрашиваете, не слишком ли острым был аргумент.

— Вы могли не вовлекать его в свои игры.

— Вы могли не писать заключения, которые сейчас используют против нас.

Комната стала тише. Технически тишина не изменилась. Но Ксения вдруг услышала, как работает вентиляция.

— Вы не знаете моих заключений, — сказала она.

— Знаю одно. Достаточно.

— Какое?

— 2052 год. Дело о временном ограничении профессионального доступа на основании прогностического риска. Вы писали, что превентивная мера не является наказанием при наличии законной цели, ограниченного объёма и процедуры пересмотра.

Ксения смотрела на него без выражения.

Он продолжил:

— Законная цель у них есть всегда. Ограниченный объём они рисуют как хотят. А процедуру пересмотра ставят за дверью, которую открывают только белым.

Романов был прав. Смелов производил сильное впечатление.

Дело было не в харизме — Ксения харизме не доверяла. Харизма плохо переносила протокол. Смелов был опаснее: он говорил так, будто уже проиграл всё личное и потому мог позволить себе точность.

— Если вы знаете мои позиции, — сказала она, — почему согласились со мной говорить?

— Потому что вы умеете строить клетки. Значит, можете понять, где у них петли.

— Комплимент сомнительный.

— Я не делаю комплиментов белым адвокатам.

Ксения открыла вкладку с процессуальным фильтром.

— Вернёмся к иску. Что вы хотите от суда на первом этапе?

— Прямой доступ к рассмотрению. Обеспечительные меры по Мальцеву. Раскрытие оснований расчёта моего индекса в части, использованной для ограничения процессуального доступа.

— Раскрытие архитектуры НейроКонтура вам не дадут.

— Я не прошу архитектуру.

— Просите.

— Нет. Я прошу показать, где в расчёте риск преступления, а где риск неудобного вопроса.

Ксения записала это в защищённое поле. Интерфейс тут же пометил запись:

ФРАГМЕНТ СОДЕРЖИТ ОЦЕНОЧНУЮ ФОРМУЛИРОВКУ. ИСПОЛЬЗОВАНИЕ В ПРОЦЕССУАЛЬНОМ ДОКУМЕНТЕ ТРЕБУЕТ ПРАВОВОЙ НЕЙТРАЛИЗАЦИИ.

Ксения почти услышала в этом голос Романова.

Правовая нейтрализация была хорошим термином. Он означал превращение живой мысли в приемлемую.

— А если суд откажет? — спросила она.

— Он откажет.

— Тогда зачем?

— Чтобы отказ был произнесён человеком, а не фильтром.

— Это символический интерес.

— Это процессуальный след.

Она посмотрела на него внимательнее.

— Вы собираете цепочку отказов.

— Нет. Они её собирают. Я только перестал выбрасывать копии.

— Для чего?

— Чтобы однажды кто-то не смог сказать, что не знал, где выход был закрыт.

Ксения закрыла досье Мальцева.

— Вы понимаете, что с такой позицией вас легко представить не заявителем, а угрозой судебной системе?

— Пусть представят.

— Это ухудшит ваш индекс.

— Он и так красный.

— Красный — не предел.

Эта фраза прозвучала жёстче, чем она планировала. Смелов принял её спокойно.

— Знаю.

Впервые в его голосе не было ни иронии, ни сопротивления. Просто факт.

— Усиленный уровень можно расширить, — сказала Ксения. — Ограничить каналы. Закрыть внешние контакты. Убрать представителя. Перевести в сопровождение.