Оливия Ливингстон – Алгоритм вины: презумпция риска (страница 4)

— Нет. Утечку доказать не удалось.

— За попытку утечки?

— За создание условий риска.

Ксения посмотрела на досье.

Создание условий риска было удобнее попытки. Попытку нужно было привязывать к действию. Условия могли существовать почти безгранично.

— Он был красным до аудита?

— Нет.

— Серым?

— Белым.

— Индекс?

Романов сделал жест пальцами. На столе появилась динамика пересчётов.

2048 — 7,2%

2049 — 9,8%

2050 — 14,1%

2051 — 31,6%

2052 — 58,4%

2053 — 84,9%

График поднимался без резких скачков. Плавно. Убедительно. Так росла не истерика, а обоснование.

— Что произошло в 2051-м?

— Смелов начал системно оспаривать применение прогностической модели за пределами технических контуров. Сначала внутри проектной группы. Затем в экспертных обсуждениях. Затем через связанных лиц.

— Связанных лиц, — повторила Ксения. Не вопрос. Метка.

Романов не ответил сразу. На столе появилось второе досье.

МАЛЬЦЕВ ИГОРЬ АНДРЕЕВИЧ

НЕЙРОПАСПОРТ: КРАСНЫЙ

ИНДЕКС ВЕРОЯТНОСТИ ПРЕСТУПЛЕНИЯ: 73,6%

МЕДИЦИНСКАЯ НЕЙРОВИЗА: ОТКАЗАНО

ОСНОВАНИЕ: НЕВОЗМОЖНОСТЬ БЕЗОПАСНОГО СОПРОВОЖДЕНИЯ

Ксения прочитала строки дважды.

— Это к чему?

— К тому, что Смелов не действует один.

— Мальцев — соучастник?

— Нет.

— Свидетель?

— Потенциально.

— Пострадавший?

Романов посмотрел на неё.

— В этой категории сейчас заинтересован сам Смелов.

Ксения откинулась на спинку кресла.

— Юрий Андреевич, если вы хотите, чтобы я защитила отказ в доступе к суду, мне нужно понимать, кого именно вы хотите не пустить. Смелова, Мальцева или аргумент?

Романову понравился вопрос. Не эмоционально — профессионально. Это было видно по тому, как он немного замедлил ответ.

— Аргумент.

Вот теперь разговор стал точным.

За прозрачной стеной город лежал слоями: белые кварталы ближе к центру, серые жилые блоки дальше, красные сектора на низких горизонтах, где реклама была дешевле, а свет — резче. С высоты сорок третьего этажа это не выглядело сегрегацией. Это выглядело планировкой. Отсюда даже красные сектора казались просто местами, где дешевле свет.

— Смелов пытается подать нейроиск, — сказал Романов. — Формально — об оспаривании собственного НейроПаспорта. Фактически — о признании недопустимой модели превентивного ограничения по вероятностному индексу. Он хочет атаковать саму конструкцию.

— У него есть право на иск.

— В пределах текущего нейроправового статуса.

— Это что-то меняет?

— Для красных усиленного уровня — да.

Романов вывел на стол выдержку из протокола.

ЛИЦО С УСИЛЕННЫМ ПРЕВЕНТИВНЫМ ОГРАНИЧЕНИЕМ МОЖЕТ БЫТЬ ОГРАНИЧЕНО В ПРОЦЕССУАЛЬНОЙ АКТИВНОСТИ ПРИ НАЛИЧИИ РИСКА ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЯ ПРАВОМ, ДЕСТАБИЛИЗАЦИИ КРИТИЧЕСКИХ СИСТЕМ ИЛИ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ СУДЕБНОГО МЕХАНИЗМА В ЦЕЛЯХ ОБХОДА ПРЕВЕНТИВНЫХ МЕР.

Ксения знала эту норму. Хуже — она знала её историю.

На стекле стола отражались её пальцы. Белые. Неподвижные. Интерфейс ждал касания, как суд ждёт признания.

Не дословно, но по конструкции. Такие фразы не появлялись сами: их собирали из заключений, судебных отказов, экспертных позиций, осторожных допущений. Из маленьких профессиональных побед, после которых клиент благодарил за результат, а система получала новый способ не двигаться.

— Он хочет оспорить ограничение, — сказала она. — А вы ограничиваете его процессуальную активность, потому что он ограничен.

— Мы ограничиваем не оспаривание. Мы ограничиваем форму и объём доступа.

— Какая форма ему оставлена?

— Предварительный цифровой фильтр.

— Который отказал?

— В текущей редакции обращения — да. Возможность исправить обращение предоставлена. Срок — семь дней.

— У него есть представитель?

— Назначенный. Серый с допуском.

Ксения чуть подняла бровь.

— Щедро.

— Достаточно.

— Нет, — сказала она. — Если вы хотите, чтобы это устояло в суде, «достаточно» придётся описать лучше.