Оливия Ливингстон – Алгоритм вины: презумпция риска (страница 6)

— Реальность повода не отменяет риска цели.

Ксения невольно усмехнулась.

— Это хорошая фраза.

— Возьмите.

— Она слишком хорошая. Судья Белый решит, что её написали до фактов.

— Разве не так обычно работают сильные позиции?

— Обычно — да. Но не при Белом.

Белый не любил, когда вывод приходил в зал раньше доказательства. Даже если вывод был правильным.

Романов чуть наклонил голову. Он слышал не возражение. Он слышал работу.

— Тогда перепишите.

Так просто. Будто она уже согласилась.

Ксения снова посмотрела на Смелова. Фотография не изменилась. Мужчина с красным индексом 84,9 смотрел из досье спокойно, почти устало. В системе его называли субъектом усиленного ограничения. Романов называл его риском. Сотников — заявителем.

Ксения пока не называла никак.

Это было безопаснее.

— Срок? — спросила она.

— Первичная позиция сегодня до 18:00.

— Заседание?

— Послезавтра.

— Быстро.

— Смелов добивается обеспечительных мер по Мальцеву.

— Медицинская нейровиза?

— Да.

— Если он выиграет обеспечительные меры, Мальцева пустят в белую клинику?

— В теории.

— А на практике?

— На практике это создаст прецедент обхода медицинского допуска через процессуальную жалобу.

— И спасёт человека.

Романов помолчал. Не потому, что ему стало неловко. Неловкость не входила в его профессиональный диапазон. Он просто выбирал, какой уровень правды допустим на этой стадии разговора.

— Возможно, — сказал он. — Но правовая система не может строиться на том, что каждый тяжёлый случай открывает новый проход.

— Иногда именно так она и строится.

— Тогда она перестаёт быть системой.

— Нет. Тогда она вспоминает, зачем ей двери.

Романов посмотрел на неё внимательнее.

Ксения поняла, что сказала лишнее. Не опасное. Пока. Но лишнее.

На столе рядом с её именем коротко мигнула точка. Не красная. Белая. Почти незаметная. Система не спорила с репликами. Она их фиксировала.

Она заметила. Романов тоже.

— Ксения Сергеевна, — сказал он мягче, — я понимаю, как выглядит дело на первый взгляд.

— На первый взгляд оно выглядит плохо.

— На первый взгляд почти любое ограничение выглядит плохо, если смотреть на него через одного человека.

— А через кого нужно смотреть?

— Через тех, кого это ограничение защищает.

— Они здесь есть?

— Всегда.

Он сказал это без пафоса. Именно поэтому фраза прозвучала убедительно.

Ксения не любила пустых гуманистов. Они проигрывали не потому, что были глупее, а потому что приходили в суд с человеком, когда другая сторона приходила с системой. Системы в суде выглядели лучше. У них были таблицы, прогнозы, отчёты, снижение вреда, предотвращённые аварии, проценты, сравнимые периоды.

У человека было лицо.

Лицо почти всегда проигрывало процентам.

— Что вы хотите получить от меня? — спросила она.

— Заключение о допустимости отказа в прямом доступе к нейроиску при сохранении ограниченной формы судебной защиты.

— И представительство?

— На предварительном заседании — да.

— Почему я? — Потому что вы умеете отличать жестокость от необходимости.

Он сделал короткую паузу. Не для драматизма — для точности.

— И потому что вы уже доказали суду, что превентивная мера не является наказанием, если у неё есть законная цель, ограниченный объём и процедура пересмотра.

Ксения поняла.

Вот оно.

Не комплимент. Не доверие. Крючок.

Он знал её старые позиции. Конечно, знал. В аппарате Романова не приглашали юристов по репутации. Их разбирали по формулировкам, как механизмы.

— А если процедуры пересмотра нет? — спросила она.

— Она есть.

— Цифровой фильтр, который отказал?

— Это часть процедуры.

— Часть, через которую нельзя пройти, — плохая часть.

— Поэтому есть представитель.

— Серый с допуском.