Оливия Кросс – ЧУЖАЯ УЛЫБКА (страница 5)
Я кладу телефон, подношу его к уху ещё раз, как будто это могла быть запись, а не разговор, и выключаю звук. Я не люблю, когда что-то может зазвенеть не тогда. Сажусь на корточки у стены и прислушиваюсь к дому. Сосед сверху включил воду. Где-то на лестнице кто-то проверяет почту — мягкий звук бумажных конвертов. В помещении нет часов, но я слышу своё — тикают мои двадцать минут. Я проверяю диктофон: запись идёт. Красный кружок моргает — один раз. Я делаю пометку:
— 12:02. Держу.
И думаю: я держу не строку времени. Я держу себя. Чтобы не расползтись по полу, как плесень. Чтобы не растечься улыбкой, которая не моя.
Я встаю, провожу ладонью по стене рядом с надписью — не по буквам, в стороне. Краска шершавая, цепляется за кожу. Я поворачиваюсь к двери, кладу ключ в карман и выхожу. На площадке нарисован мелом круг — дети играли в «rayuela». Я переступаю через него и вдруг ловлю себя на том, что вставляю носок ботинка в сектор «cielo». Ноги иногда играют в игры, когда голове не до игр.
Я спускаюсь вниз. Воздух на улице горячее, чем был час назад; Palermo шепчет своими листьями, как будто их много языков. Я не сразу понимаю, что улыбаюсь. Лёгко, уголком. Я вожу языком по десне над клыком — она чуть оголена. Это — как старая выучка: если слишком страшно, ты становишься собой, от которого тебе страшнее всего. Я беру себя за плечо пальцами, сжимаю и отпускаю, иду к «BA Taxi» и говорю водителю адрес, где меня ждут бумаги и люди. Я сажусь, открываю блокнот, обвожу прямоугольник, который только что нарисовала, и ставлю рядом букву «А». Это — факт: я здесь. Это — всё, что у меня есть сейчас. И этого достаточно на десять минут. Потом — посмотрим.
Глава 3. Распятие
Офис пахнет бумагой, тёплой пылью и чем-то сладким, что принёс кто-то из соседей — сахар в воздухе, как тонкая шелуха. Я поворачиваю ключ так, будто с ним можно договориться, и на секунду прижимаю ладонь к двери, когда захлопываю — слышу «тупой» звук резины о косяк и ловлю себя на том, что внутренность отзывается. Диктофон в кармане пишет, красный кружок мигнул. Я отмечаю это как факт.
— Che, — говорит голос из глубины комнаты. — Ты рано.
Нико сидит за моим столом, вытянув ноги, с ноутбуком на коленях и кофейником на подоконнике. Худой, с аккуратно уложенными волосами, зло красивый в профиль, он из тех молодых, кто уже успел стать циником и теперь бережёт этот статус, как дорогие кроссовки.
— Я всегда рано, — говорю я. — Или слишком поздно. В среднем — вовремя.
Он фыркает. На столе перед ним разложены конверты. Один открыт — коричневый, без марки. Я не спрашиваю, кто его трогал; он и так ответит.
— Был курьер, — говорит Нико, тычет пальцем в бумагу. — Для тебя. Из «Casa Ponce» на Ривадавии. Антиквариат. Я открыл, потому что подумал — вдруг бомба. Оказалось, — он вытаскивает узкую бумажную ленту и кладёт её на свет, — просто бумаги. Mirá.
Чек. Плотная бумага, глянцевая кромка. Наверху — «Casa Ponce Antigüedades», Rivadavia, 2… дальше размазано штампом. Дата — «12/10». «Venta: crucifijo colonial, madera policromada, s. XVIII (¿?)». Сумма — «US$ 14.000». Подпись — росчерк, неразборчивый, как если бы человек не хотел оставить там что-то, что потом прочтут. Ниже — «Pagado en efectivo». Я чувствую, как живот делает короткое движение, будто он хочет схватиться сам за себя.
— Ты покупала распятие за четырнадцать тысяч долларов? — спрашивает Нико без интонации, как хирург: «мы режем здесь?».
— Факт: чек из Casa Ponce, 12 октября. А, — говорю я для блокнота, а не для него. — Факт: «crucifijo colonial». А. — Я кладу бумагу на стол, чтобы она не дрожала в моей руке. — Вывод: я покупала. С.
— Ты серьёзно? — Нико усмехается. — «С»? Там же «pagado en efectivo». Кто ещё мог это сделать?
— Многие, — отвечаю. — Любой, у кого наличные и желание, чтобы я увидела этот чек. — Я гляжу на конверт. — Кто принёс?
— Пацан с мопедом, con casco. Сказал «для Марии» и «cuidate», — Нико расставляет пальцы, копируя жест шлема. — Я спросил «de parte de quién», он засмеялся, сказал «de parte de nadie», и уехал как «boludo», забыв сдачу. Я ему не дал.
Я хмыкаю. Уголки губ мастерски делают вид, что они не имеют отношения к лицу.
— Ты в курсе, — продолжаю я, — что любая бумага, пришедшая «сама», — это всегда «по чьему-то делу». Антиквариат — это чья-то нервная система. Если распятие — фальшивка, это одно. Если настоящее — это другое. В любом случае — слишком много для меня.
— Demasiado, — кивает Нико. — Но ты же у нас любишь «demasiado». — Он лениво проводит пальцем по экрану ноутбука. — Я проверил «Casa Ponce». Работают давно. Есть фотки распятия на «инсте» от октября. Похожее. Только подпись «reservado».
— Хорошо, — говорю я. — Факт: есть публичный след. А. — И добавляю тише: — Мысль: я посредник. С.
Нико смотрит на меня: он, кажется, пытается понять, можно ли ставить мне диагнозы без врачебной этики. Он не дурак; он просто молодой.
— Тебя звали из консульства? — спрашивает он. — Про «yanqui»?
— Звали, — говорю. — И из полиции. Камера. Последний кадр — я. — Я не делаю из этого театра; я просто кладу рядом с чеком ещё одну плиту.
— Quilombo, — произносит он почти уважительно. — И что дальше?
— San Telmo, — отвечаю. — Feria.
Он поднимает брови.
— Сегодня не воскресенье.
— Feria живёт не только по воскресеньям, — говорю я. — Она как плесень. Если знать где смотреть — найдёшь хоть во вторник.
Нико усмехается, кивает. Он из тех, кому нужно слово, чтобы двигаться.
— Я поеду с тобой, — говорит он и уже тянется за курткой.
— Нет, — я качаю головой. — Ты позвонишь «Casa Ponce» и спросишь, кто оплачивал распятие, и попросишь копию документа, подтверждающего выдачу. Если начнут «no damos información» — скажешь, что я приду с ордером. У меня нет ордера. Но пусть думают, что есть. — Я делаю паузу.
— И проверь бэкап моих записей. Вчерашних. У меня в «облаке»… — я подбираю слово, которое не звучит, как спасение, — порядок.
— Бэкап — есть, — говорит он. — Но ты в нём как будто пропадаешь где-то между 20:40 и 21:30. Полчаса тишины. Может, ты выключила диктофон?
Я кладу ладонь на карман — там звук и тепло. От тепла — легче. Я щёлкаю кнопкой и записываю:
— 12:28. Офис. Чек «Casa Ponce», crucifijo, 12/10 — А (факт). Вывод «покупала я» — С. Дальше — Feria. — Я ставлю точку и поднимаю взгляд. — Я буду на связи.
— Mandame ubicación, — кивает Нико. — И, пожалуйста, не вытворяй «cosas raras».
— Это не я вытворяю, — говорю. — Это память.
На лестнице пахнет холодным железом. Я спускаюсь быстро, чтобы не дать себе времени на страх, и на улице ловлю colectivo — 152-й, он гремит, как жестяная коробка с инструментами. Я впрыгиваю в него, держусь за поручень левой рукой — правая болит, пластырь натягивает кожу. В автобусе все звуки смешаны — «cuidado con la puerta», смех подростков, «dale, che», стук монет. Я отмечаю в блокноте:
— 12:45. Colectivo 152. В сторону San Telmo. А.
Солнце режет углы домов; на Defensa продавцы уже выставили деревянные ящики, стеклянные витрины, раскладывают ножи, вилки с перламутровыми ручками, броши с облезшим позолоченным крестом, иконки, распятия дешёвые и не очень. Я иду вдоль прилавков и держу историю в правой руке — она тяжёлая, как ключ с бензином.
Продавец с лицом, повидавшим больше, чем хотелось бы, поднимает на меня глаза, задерживается на секунду и делает тот самый крошечный жест узнавания, который равен «я знаю тебя» — едва заметный кивок, как у официанта, который помнит «обычное».
— Vos — otra vez, — говорит он. — ¿Venís por lo mismo?
— Por lo mismo, — отвечаю я, хотя не знаю, что это. — У вас есть камеры?
Он показывает на черный глазок под навесом. Я киваю.
— 14 de octubre, 19:30, — говорю. — ¿Tenés el archivo?
Он смотрит на меня с интересом. В его глазах нет страха — продавцы San Telmo знают, что информация — товар, а товар — деньги.
— Tengo, — говорит он. — Pero no es gratis, viste.
Я достаю купюры, кладу на край лотка, чтобы не касаться ничьей руки. Он молча убирает деньги, достаёт старый ноутбук с трещиной на крышке, подключает флешку, которая видела слишком много чужих жизней в мельчайших бедах. Открывается папка с датами. «14/10». Время — «19:30». Картинка дрожит пару секунд, потом стабилизируется. Вид сверху, широкоугольный объектив: узкая уличка, по обеим сторонам столы, люди — как муравьи в добром смысле, быстрые. В кадр входит женщина в белой рубашке — я. Рядом с ней — мужчина, спиной к камере, капюшон, куртка тёмная. Мы спорим. Я вижу, как моя рука делает отталкивающее движение. Я вижу, как я киваю резко и наклоняюсь — в этот момент из моего кармана вываливается брелок, ключ падает на потрескавшуюся плитку. Я поднимаю. Мужчина говорит что-то — губы двигаются быстро. Лица его не видно. Потом я поворачиваюсь и ухожу от него на полшага вперёд, как если бы хотела идти быстрее него. Он идёт рядом. Кадр заканчивается.
— Vos lo dijiste, — говорит продавец, не отводя взгляда от монитора.
— ¿Qué cosa? — я поднимаю бровь.
— «No quiero recordar». — Он улыбается без участия губ, только глазами. — Así dijiste. Я запомнил, потому что это звучит raro en una feria. Обычно тут говорят «quiero recordar» — когда торгуются за «cosas viejas».
Мой живот делает движение, похожее на «упал». Я смотрю на экран ещё раз — как будто вижу себя со стороны и опять не узнаю. Я не злюсь — я ставлю рядом с сердцем маленький прямоугольник и пишу «А». Красный кружок на диктофоне моргает. Я записываю тихо: