Оливия Кросс – ЧУЖАЯ УЛЫБКА (страница 4)
Я оборачиваюсь — никто не хлопал. Дверь открыта, секретарь пьёт кофе одноразовыми глотками. Но тело уже запомнило то, что я не хочу помнить. И оно иногда забегает вперёд ума.
В «BA Taxi» обратно я сижу у окна, чтобы воздух из форточки бил в левую щёку. Я звоню Веронике Эрнандес из консульства и сухо докладываю: «видела, да, последний кадр, да, на нём я, нет, не помню». Она говорит что-то утешающее про «вы не одиноки» и «мы поможем», но в этих конструкциях слышно либо тренинг, либо растерянность. Я предпочитаю растерянность — она честнее.
В офис я поднимаюсь пешком, чтобы сердце сбилось в ровный гул. У моей двери — конверт. Коричневый, без марки, без ничего. На клапане — ничего. На перегибе — отпечаток большого пальца, глянцевый, как будто человек, который оставил конверт, ел что-то сладкое. Я подношу его к лицу — пахнет бумагой и бензином. Пальцы сами замирают на секунду — это как если бы ты тронул холодный поручень и тебе напомнили, что когда-то ты держался за что-то другое.
Внутри — ключ. Плоский, с широкой головкой, те же три насечки, что на брелоке. И бумажка. Узкая полоска с отпечатанными буквами: «Palermo, S. Socorro 8A». Пальцы сжимаются в кулак — правый болезненно отзывается, пластырь натягивается, как струна.
— Кто-то очень уверен, что я пойду прямо сейчас, — говорю я вслух комнате, в которой на это некому ответить.
Я кладу ключ на стол, чтобы не держать его руками. Снимаю куртку, глотаю воды из бутылки большими глотками, до боли в животе, смотрю на часы — 11:02. Если ехать в Палермо сейчас, я буду там через сорок минут, если повезёт. На столе — мой блокнот, диктофон, два карандаша — один острый, другой обгрызен, и пачка салфеток. Я склоняюсь над блокнотом:
— Факт: конверт без марки, ключ (совпадает с запахом на брелоке), бумажка с адресом. А. Мысль: это ловушка? — С. Мысль: это помощь? — С.
Я щёлкаю диктофоном.
— 11:05. Офис. Конверт. Palermo, S. Socorro 8A. Я иду. — Секунда паузы. — Не из храбрости. Из необходимости.
Я аккуратно кладу диктофон в карман рубашки, поверх — пластик чуть тянет тонкую ткань к коже; на секунду это ощущение совпадает с тем, как полиэтилен тянется к пальцам. Я выпрямляюсь, беру ключ, кладу его в другой карман — чтобы два одинаковых запаха не встретились, и выхожу.
«BA Taxi» сигналит чуть лениво, как будто машина не проснулась. Водитель — другой, чем утром, седой, с морщинками вокруг глаз, будто их много раз складывали и разворачивали. Мы едем по Сан-Хуан, потом по 9 de Julio, я рассматриваю обелиск, как иглу в скорняжной мастерской — он соединяет слои, кто бы что ни думал. Palermo встречает нас тенью от деревьев и домами, в которых балконы обуглены солнцем. Со стороны S. Socorro дома боятся быть богатыми — фасады делают вид, что они проще, чем есть, чтобы не будить зависть.
Подъезд — старый, с аркой, которая видела больше, чем хотелось бы. На двери домофона наклейки, половина отодрана; за стеклом — узкий холл, тихо. Я нажимаю «8A», думаю, что никто не откроет, и никто не открывает — мне и не нужно. Ключ ложится в замок, как если бы это были два слова, которые писались одним почерком. Дверь даёт себя оттолкнуть, перила лестницы холодны. Лифт решётчатый, в нём пахнет железом и чужими духами. Я выбираю лестницу — я доверяю ей больше.
Дверь «8A» такая обычная, что это почти издевательство. Я вставляю ключ, слушаю, как щёлкают секреты, и на секунду кажусь себе воровкой. Мне это не нравится, и я не успеваю от этого отодвинуться. Дверь поддаётся. Я толкаю её плечом и переступаю порог.
Внутри — чисто и пусто. Как будто из квартиры вынули всё, кроме воздуха и стен. Окна закрыты, жалюзи опущены не до конца — снизу полоска света режет пол на длинные прямоугольники. Слева — кухня, белая, в раковине — ни одной тарелки. Справа — комната, квадратная, светлая. На полу — пара белых следов, как если бы кто-то волок ящик, и он оставил пыльную дорожку. На стене — чёрным маркером: «María, ¿por qué no recordás?»
Я не сразу читаю. Сначала я понимаю, что пахнет плесенью — не сильной, а рыхлой, той, что живёт в углах и вылазит, если её не трогать. Потом — что воздух стоит; где-то за окном кто-то хлопает дверью машины. Но этот хлопок накладывается на другой — тупой, близкий, как если бы за моей спиной закрылась дверь, и резина врезалась в дерево. И запах плесени вдруг превращается в влажный бетон, прохладный и шершавый, когда к нему прижимаешься лопатками. Я вижу не картинку — я чувствую: синяя перчатка на моей руке, скользящая по пластиковой поверхности; тугое щёлканье пакета, когда он стягивается на горлышке; хрустящий звук скотча. И где-то рядом — сдавленный, чужой, уже не голос, а воздух в горле. Я делаю шаг назад и цепляюсь пальцами за косяк.
Комната плывёт на секунду; пол уходит вниз, как лифт, в котором обрезали трос. Я цепляюсь за реальность — где мой диктофон? — и не успеваю. Падает не тело — я проваливаюсь внутри. Темнота там густая, как сахарный сироп, когда забыли выключить огонь.
Меня возвращают звуки — не чужие, мои. Сначала — тишина, из которой вырастает пульс. Потом — шорох пластыря об ткань рубашки. Потом — едва слышный треск — диктофон в кармане включает запись, когда я двигаюсь. Я открываю глаза. Я лежу на полу, гладком и холодном, и на ладони — мелкая пыль. Я сажусь, осторожно, чтобы не качнулось опять, и дышу три раза — медленно. На третьем вдохе я считаю шрамы на левой руке. Раз, два, три коротких… и один длинный. На третьем я замираю на секунду — как если бы у меня вылетела цифра и я ловлю её ртом. Потом нахожу и докручиваю до конца. Это — щелчок по носу. Я встаю на колени и опираюсь ладонью о пол. Пыль собирается в полоску вокруг кожи, как провода вокруг пальца.
Я нажимаю «STOP». Диктофон тёплый — видимо, карман и тело хорошо справлялись с задачей. Я нажимаю «PLAY». Несколько секунд — пустота, как в начале любого файла. Потом — мой вдох. Потом — тихое «мм» — не слово, звук. Потом — сухой «тук», как если бы что-то маленькое упало рядом — возможно, ключ соскользнул с пальцев и ударился о паркет. Потом — ничего. Я перематываю назад на пять секунд и снова слушаю. Тихо. Воздух в этой комнате глотает звуки, как толстая ткань.
Я вытаскиваю блокнот. Пальцы дрожат, но линии на листе не дрожат — бумага не знает, что происходит в моей голове. Я пишу:
— Факт: квартира пустая, запах плесени. А. — Рядом аккуратно ставлю «А» как якорь. — Факт: на стене надпись «María, ¿por qué no recordás?». А. — Я проверяю правописание «recordás» и улыбаюсь на секунду не тем местом лица, где обычно. — Факт: диктофон включился, есть запись падения/движения. А. — И ниже: — Мысль: флэш — пакет, перчатка, бетон, хлопок двери. С. — Я давлю карандаш сильнее, чем нужно, и слышу, как грифель царапает бумагу так, что можно поверить — она живая.
Я поднимаюсь и подхожу к стене близко. Маркер свежий — точнее, не свежий, но недавний, чёрный не выцвёл. На «¿por qué?» — тонкая запинка, как если бы рука, писавшая, на секунду поколебалась, а потом решила не сомневаться. Высота надписи — на уровне моего лица. Почерк — мужской или женский? Не знаю. Почерк — это не пол. Это — способ держать ответственность.
В кухне — пусто, как будто кто-то только что ушёл. Столешница протёрта. В холодильнике — ничего. В шкафчике под раковиной — пакет с мусором, пустой, аккуратно сложенный. Я достаю его — он хрустит. На мгновение рука делает движение — просунуть пальцы в петлю. Я не делаю. Я левой рукой сгребаю пакет обратно, запихиваю, закрываю дверь шкафа и подношу к лицу запястье. На коже — след от резинки, которой я перетягиваю волосы. Я не знаю, почему смотрю на него как на январскую дату — холодную, чистую.
В комнате я снова сажусь на пол спиной к стене и запускаю диктофон:
— 11:57. Palermo, S. Socorro 8A. Факт: «María, ¿por qué no recordás?» на стене. Плесень. Пусто. Запись — есть. — Я глотаю слюну, потому что горло сухое, как будто я выругалась и теперь стыжусь. — Мысль: я была здесь раньше. С. — Я делаю паузу. — Чувство: тело знает больше, чем я. — И добавляю, тихо, почти шёпотом: — Не доверяй картинкам. Доверяй звуку.
Я отжимаюсь от стены и иду к двери, чтобы проверить, работает ли замок одинаково легко снаружи и изнутри. Он работает. Снаружи — коридор, вытертая дорожка ковра, дверь напротив в щёлочке — зеркало, в котором отражается мой силуэт, без лица. Я возвращаюсь, закрываю за собой и прислоняюсь лбом к холодной поверхности. У меня есть адрес, у меня есть ключ, у меня есть надпись, у меня есть запах и хлопок. У меня нет человека, который сделал это. У меня есть только «почему». Это уже достаточно, чтобы не возвращаться к «кто» слишком быстро.
Я обвожу пальцем букву «M» в «María» в блокноте и ставлю рядом маленький прямоугольник — новый. Я всегда рисую прямоугольники, когда мне нужно за что-то ухватиться там, где нет перил.
Телефон вибрирует. Инспектор Моралес:
— Где вы?
— Palermo, — говорю я, и это не ложь, хотя я не говорю «в квартире Марка».
— Не уходите далеко. У нас есть ещё одно. Камера — это не всё. Нашли кассовый чек на «Lavandería El Puente» от 14/10. Там — фамилия. Ваша. Похоже, вы туда что-то сдавали.
— Я знаю, — говорю я тихо. — У меня это уведомление.
— Тогда… — он вздыхает так, как вздыхают, когда человек по другую сторону линии не удивляет, но и не радует. — Тогда держите телефон включённым. И… — он замолкает, как если бы хотел добавить «осторожно», но решил, что это звучит банально. — И всё.