Оливия Кросс – ЧУЖАЯ УЛЫБКА (страница 3)
— Ривера? Инспектор Моралес. Comisaría Quinta. Мы нашли камеру. Думаю, вы захотите это увидеть.
Я смотрю на маленькое зеркало за барной стойкой. Там — лицо женщины, у которой левая сторона рта поднимается на два миллиметра выше правой, если попросить. Я не прошу. Я достаю купюру, кладу её на блюдце, и второй рукой по привычке дотрагиваюсь до пластыря. Шорох липкой кромки по коже — единственный звук, который я слышу чётко.
— Я еду, — говорю я, и голос мой звучит, как мне нужно: по делу.
На улице солнце уже выбелило небо, и город — как старое фото, выцветшее до зелёно-жёлтого. Я иду к ближайшей остановке colectivo, смотрю на номер 152, который тянет за собой людей, как рисунок тянет за собой взгляд, и решаю, что сэкономлю десять минут, если возьму такси. «BA Taxi» открывает карту на экране — точки появляются и исчезают, как констатации. Я ставлю пин у «Эспаньи», хотя я уже далеко, привычка обгоняет реальность. И впервые за утро мне хочется улыбнуться. Не потому что смешно. А потому что я знаю: к вечеру мне придётся выбирать — что оставить на стекле, а что стереть тряпкой. И я хочу потренироваться.
Я пробую — едва-едва. Левая сторона тянется выше, чем правая, десна над клыком появляется, тень под глазом углубляется. На секунду это чужая улыбка. Ещё на секунду — уже нет.
Глава 2. Последний кадр
Машина «BA Taxi» плывёт по Сан-Хуан, как лодка по густой воде. Стёкла запотели изнутри — водитель держит термос с мате между коленями и рассказывает кому-то по телефону, что «la yuta otra vez cortó». Я киваю в нужных местах и считаю повороты. Когда мне нужно держаться, я считаю — перекрёстки, вдохи, белые полосы на асфальте. На пятом повороте я гляжу в окно и вижу мост через Риачуэло, как тёмный шрам внизу, и про себя отмечаю: город — тоже тело. В нём есть место, где когда-то порезали, и оно никогда не зарастает до конца.
Comisaría 5ª — старый дом, краска облезла, фасад дышит влагой. Внутри пахнет кофе, который не варили, а долго нагревали; дешевым одеколоном; бумагой; мате; потом. На столе у секретаря — коробка «facturas», уже без двух «medialunas»; на стене — портрет какого-то начальника с каменным взглядом и рамка с подтеками. За стеклянной перегородкой слышен смех. Я отмечаю этот смех как доказательство: люди смеются, даже там, где пахнет чужим несчастьем, — иначе они не могли бы работать.
Инспектор Моралес выходит ко мне сам — плотный, с упрямыми плечами, в светлой рубашке с закатанными рукавами. Лицо у него не мягкое, но не хищное — он из тех, кто уже всё видел, и ничего из этого не удивляет. Он говорит:
— Ривера? Sentate.
Я сажусь, кладу диктофон на край стола, не в центр — я не люблю, когда мои вещи в центре чужих территорий. Он косо смотрит на прибор и фыркает:
— Grabás? Ну-ну. Tu derecho.
— Мой способ помнить, — отвечаю я.
Он наливает себе мате, даёт мне жестом — я качаю головой: спасибо, нет. Его термос тёплый на вид. На столе — два телефона, блокнот с жирными, уверенными буквами и пластиковый пакетик с картой памяти. Я на автомате отмечаю: карточка SD, не micro — острый уголок царапает пластик.
— Камера Марка Уэббера, — говорит Моралес. — Нашли у «compadre» на Defensa. Долго спорил, чей «объектив», но ты же знаешь, как бывает.
— Знаю, — говорю я. — У кого что находят, тот чужое сразу считать не умеет.
Он ставит передо мной ноутбук, уставленный наклейками «Policía de la Ciudad». Я вижу на экране папку «WEBBER_CAM» и в ней — длинную вереницу файлов: IMG_…. Даты — 14 октября. Время идёт вверх по столбцу, как ртуть. Он кликает несколько первых — туристические кадры: San Telmo, feria, яркие платки, тонкие ножи на столе старьёвщика, рука с мате, перья, латунные ручки, статуэтки с облезлым золотом. Закадрово слышны куски разговоров — смех, «mirá», «cuánto», «ni en pedo». Потом — улица, «Defensa», жёлтый свет фонарей, капли дождя на объективе, чья-то спина, чья-то рука.
— Вот, — говорит Моралес, прокручивая вперёд. — И вот.
Он разворачивает ко мне экран. На фото — я. Крупно. Слишком крупно: резкость попала на левую скуру, видно поры, тень под глазом. Я смотрю прямо в объектив, но не как человек, который замечает камеру, а как стекло, в котором изнутри есть лампочка. Левая сторона губы выше правой; десна над клыком видна; тень уходит вглубь. На секунду я вижу эту женщину впервые. На секунду — я не она.
— Это вы? — спрашивает он так, будто мы обсуждаем погоду.
Воздух в комнате становится плотнее, как в лифте, который остановился на полпути. Я слышу, как капает что-то из кулера через стенку, и как по полу проезжает кресло на колёсиках. Я, кажется, ощущаю собственные пальцы у губ, но не двигаю их. Я говорю:
— Факт: На фотографии — лицо, которое очень похоже на моё. А. — И делаю паузу. — Мысль: я не помню этот кадр. С.
Он улыбается, не доходя губами до глаз, и кивает, как кивают тем, кто говорит чужим языком, но пытается не ошибаться.
— Время съёмки, — добавляет он. — 14 октября, 19:32. San Telmo. Торгуются. Снято в сторону, «en vivo», видимо, в движении. Последний файл на карте.
Последний. Не тот, с которого начинать, а тот, на котором всё заканчивается. Я делаю едва заметное движение — как будто голова сама хотела качнуться, но я ей не разрешила.
— Есть видео? — спрашиваю.
— Есть отрывок перед этим, — он кликает. Несколько секунд дрожащего видео, снятого с груди: чьи-то локти, чьи-то ступни в потрескавшихся сандалиях; чей-то голос: «no, esto no…»; мой голос — кажется, мой — «dejá, después hablamos». Я слышу собственный тембр, плоский, ниже, чем сейчас. Я автоматически тянусь к диктофону, как будто он может быть крышкой, которой накрывают кипящую кастрюлю.
— В конце, — говорит Моралес, — камера разворачивается, как будто его кто-то окликнул, и… — его плечи делают движение: ну вот.
Он останавливает на последнем кадре — моё лицо. Я изучаю его, как улику. Левый угол приподнят; десна видна; тень углубляется. Если бы не десна, можно было бы назвать это улыбкой. Но десна — это, как шрам на земле, который вылезает из-под тонкой травы.
— Вы его знали? — в третий заход спрашивает он, когда экран погасает.
— Мне кажется, — говорю я, слыша собственный знак, — нет.
— Вы были в San Telmo 14 октября?
— Факт: штамп музея «Bellas Artes» — 14:22. Факт: запись с камеры наблюдения продавца — 19:30 — женщина, похожая на меня, с мужчиной, лица не различить. А. Мысль: я… — я ловлю себя за язык и отступаю. — Я не помню. С.
Он не спорит. Он достаёт из папки распечатку — два листа, скреплённых степлером.
— Вот рапорт, — говорит он. — «Sujeta potencialmente presenta episodios disociativos (F44.0 CIE-10)». Ссылается на вашу старую медицинскую карту три года назад. Вы сами предоставляли. Хотите перечитать?
Я беру листы. Чёрные строчки, ясные шрифты. Имя, фамилия, дата. Сухая формула про «эпизоды» и «амнестические провалы». Подстрочник для незнакомых слов — внизу. Я провожу глазом, как пальцем, по «F44.0». Я знаю, что это значит. И я не хочу, чтобы теперь это значило за меня.
— Я знаю, что это значит, — говорю я. — Но это не значит, что я вру вам. Это значит, что я не помню.
— Я и не говорю, что врёте, — говорит он вежливо. — Я говорю, что вы — плохой свидетель против себя. И отличный — против других. Это — шутка, — он кивает на мои губы, как будто испытывает, умеют ли они улыбаться по-настоящему.
— Я не смеюсь, — говорю я. Это правда.
Он молчит. Потом откидывается на спинку стула, соединяет пальцы в замок и так сидит секунд десять, глядя на ту часть стены, где краска сошла до голого цемента.
— Смотрите, — наконец произносит он. — Я не адвокат и не ваш враг. Мы — полиция. У нас есть камера, на которой ваш face — последний кадр. У нас есть свидетели, видевшие вас в San Telmo. У нас — некрасивые предположения. У нас — время, которое всегда утекает. У вас — диктофон и голова, которая делает с вами cosas raras. — Он делает пальцем щелчок по карточке памяти. — Я не отдам вам копию, вы понимаете почему. Но вы можете переписать себе времена и файлы — я дам распечатку с метаданными. И ещё… — он смотрит на меня пристально. — Si te acordás de algo — даже если это «мне кажется» — лучше скажи. Потом будет хуже. Para vos.
Я киваю. Он глазами спрашивает: «Mate?» — я снова качаю головой — «нет». Он вытаскивает из ящика «factura» и жуёт быстро, как будто этот кусок теста может запечатать дырку в воздухе, и вытирает пальцы о салфетку; на ней остаётся отпечаток ладони — сахар притянул пыль. Я думаю о собственной полоске пластыря под рукавом.
Мы вчетвером — я, он, ноутбук и карточка — ещё минут десять существуем в этом маленьком мире. Я записываю в блокнот: «14/10 — 19:32 — IMG_ последняя — А». Пишу большим буквами, печатно, ровно. У меня на «А» слегка дрожит хвостик, но я его выравниваю. Я говорю в диктофон тихо:
— 10:28. Comisaría 5ª. Факт: последний кадр — я. А. Мысль: не помню — С. Чувство: пустота за фото. Пластик и хлопок — остаются. — И выключаю.
На выходе из участка я задерживаюсь у стены, где кто-то набросал шариковой ручкой «Boca» и сердечко. На улице уже жарко, несмотря на ноябрь. Asfalto отдаёт жаром через подошвы. Я на секунду прикрываю глаза и считаю — три вдоха. На втором вдохе я слышу неуловимый хлопок где-то за спиной — как будто в коридоре кто-то захлопнул старую дверь, которой много лет, и резина на косяке уже присохла так, что любой жест делает звук «тупой».