Оливия Кросс – ЧУЖАЯ УЛЫБКА (страница 2)
Я выхожу на улицу и прижимаю ладонь к карману — там ключи, диктофон, и телефон бьётся о бедро. Небо светлеет, но ещё не день и уже не ночь. Пары на асфальте нет, но воздух мокрый. Я иду по Сан-Хуан в сторону Субте, линия C, и ловлю себя на том, что считаю шаги между перекрёстками. На пятнадцатом шаге трескается беззвучная корка плохих снов.
У входа в метро — мужчина с термосом мате и взглядом, который видит только точку, на которую он опоздал. Под лестницей пахнет жаренной колбасой и бензином. Бензин снова поднимает бумажный фантом — тот самый ключ. Я достаю его и верчу в пальцах: металл тёплый, уверенный. Что открывает этот ключ? Гараж? Бокс? Я касаюсь язычка ключа губами — это старая, плохая привычка, определять вещи на вкус, — и, чертыхнувшись, убираю его обратно. Смешно. Но это лучше, чем начать сочинять.
Я провожу картой по валидатору — он пищит так, как я не люблю, и в этот звук вплетается длинный, низкий гудок состава. Я спускаюсь на платформу, и гул людей разматывается в то, что я слышу как доказательство: всё это — реальность. Здесь пахнет потом, сыростью, чёрной резиной, пылью, железом. Левее мальчишка в кепке и кроссовках читает в телефоне комментарии к матчу «Боки»; правее женщина в пиджаке закрывает глаза на секунду, уронив голову на плечо незнакомому — упрямство выживания, которое у нас общее.
Ко мне подходит парень в оранжевой жилетке со значком «BA SUBTE» и спрашивает, не взглядом, а привычным «¿Necesitás algo?». Я улыбаюсь ему «ничего» и отворачиваюсь к стене, чтобы проверить диктофон. Записывает. Красный кружок мигнул — ровно один раз. Я открываю блокнот и делаю пометку:
— 07:15 — subte, línea C. Всё соответствует. А.
Рядом приписываю маленький кружок с цифрой «1», как будто это — начало списка, который будет длинней меня. Я знаю: если список слишком длинный, я заблудюсь в нём как в пассаже с одинаковыми арками. Но в начале всегда кажется, что я справлюсь.
Поезд приходит, двери открываются, щель между платформой и полом — как между двумя зубами, в которые застревает мысль. В вагоне женщина в форме полиции держит термос мате, а на коленях у неё — «La Nación», на второй странице — выпуск про коррупцию в Aduana. Я бросаю взгляд на статью и отвожу глаза, потому что меня туда тянет, как в воронку: слово «таможня» для меня звучит как дверь, которая всегда приоткрыта в плохую сторону.
На «Авенида де Майо» я выхожу, потому что хочу пройти пару кварталов пешком и проглотить воздух. Консульство — дальше, ближе к Сан-Мартин. Я мимо взглядом трогаю фасады: штукатурка сползает с колонн, как старая одежда с плеча; окна отражают небо, но когда подходишь ближе — показывает внутренности чужих офисов. Фасад — ложь, но не злая; просто привычная. В этом городе ничего, что держится дольше двадцати лет, не бывает случайным. Даже случайность — тут кто-то спланировал.
Телефон ещё раз дрожит. Новое уведомление: «Museo Nacional de Bellas Artes — entrada — 14/10 — 14:22 — gracias por su visita». Я замираю на секунду на перекрёстке Санта-Фе и Пеллегрини, обхватываю блокнот и шарю кончиком карандаша по карману, потому что мне нужны буквы. Пишу:
— Факт: Штамп музея 14/10 14:22. А.
— Мысль: Я туда ходила? С кем? С.
Я прислоняюсь спиной к стене, и камень отдаёт мне холодом. В теле поднимается непонятная волна — не тревога, а что-то близкое к ней, как луна близка к вечернему фонарю: кажется одной и той же, пока не пожмёшь плечами. Я выбираю плечом небо, а не фонарь. И иду дальше.
На Сан-Мартин я дохожу на десять минут раньше. Слева — клерки, справа — туристы с картами, которые больше похожи на плащ-палатки. В вестибюле консульства холодно от кондиционера. Девочка у рамки говорит мне «por favor» и даёт питательные улыбки всем одинаково. Я показываю паспорт, достаю диктофон добровольно, выкладываю на ленту. Она кивает: «gracias», и я ловлю себя на том, что говорю «de nada» таким тоном, как будто возвращаю ей что-то своё.
Вероника Эрнандес — высокая, в светлом пиджаке, глаза из тех, которые не очевидны, но запоминаются. Мы здороваемся, она протягивает руку, я стараюсь не морщиться из-за пластыря. В её кабинете — стекло, белая доска с квартальными планами, один фикус, который наклонился в сторону окна, как будто он не верит свету из потолка.
— Сеньора Ривера, — говорит она без прелюдий, и это мне нравится. — Спасибо, что пришли так рано. Нам нужно понять, что произошло с Марком Уэббером. Вы можете рассказать, как вы познакомились?
Я ямкой у губ отмечаю «как вы познакомились» как вопрос с предпосылкой. Мне кажется, я не знакома. Я не хочу повторять эту формулу вслух второй раз за утро. Я открываю блокнот и кладу его между нами, как тарелку.
— Я не уверена, что знакома, — говорю я. — Я проверяю факты, прежде чем помнить.
Она внимательно кивает — не вежливо, а по делу.
— Хорошо. Факты.
Я разворачиваю блокнот к себе и перечисляю:
— Сегодня: 06:42 — я проснулась в отеле «Эспанья», Constitución. Резаная ладонь — правая. Газета — «Clarín» с моим фото и отметкой. Звонок от вас. Запись на диктофоне от вчерашнего вечера. Уведомление из «El Puente» — 14 октября, 11:20. Штамп из «Bellas Artes» — 14 октября, 14:22. Я не помню, что сдавала в прачечную и что смотрела в музее. — Я поднимаю глаза. — И ещё: у меня на брелоке ключ, который я не узнаю. Пахнет бензином.
— Покажете? — спрашивает она.
Я достаю брелок, кладу между нами. Она берёт ключ двумя пальцами, как пинцетом, и смотрит не на металл, а на меня, словно ключ — это просто слово, и она пытается понять, где в моём предложении глагол.
— Вы — частный детектив, — говорит она, слегка меняя тему. — Раньше — следователь. Вы встречались с Уэббером по работе?
— Мне кажется… — я улыбаюсь уголком, слыша свой маркер. — Я не знаю.
— Полиция считает, — она делает паузу, давая мне время не любить следующее, — что вы склонны к диссоциативным эпизодам. Я не психиатр. Я не ставлю диагнозы. Я просто собираю информацию. — Она выпрямляется. — Последний раз Марка видели в Сан-Тельмо. Его камера… — тут она замолкает и добавляет: — У полиции есть материалы. Они их покажут.
Моё лицо не меняется. Я знаю это, потому что я подумала о том, чтобы оно изменилось, и не позволила. Я смотрю на фикус. Он как будто прижался к стеклу и дышит на него, оставляя целлофановую влажность на прозрачном.
— Мы не предполагаем вашей вины, — повторяет она. — Но вы — единственная, с кем его видели в последний день. Мы просим вас сотрудничать. Это в ваших интересах.
— Это в интересах всех, — поправляю я. Голос у меня ровный, как доска у плотника. — Я помогу, если смогу. И я буду молчать, если не уверена.
— Справедливо, — говорит она и неожиданно улыбается как человек, уставший от «правильно/неправильно». — Я свяжу вас с инспектором Моралесом из Comisaría 5ª. И… — она едва заметно пожимает плечами. — Вы не против, если я спрошу личное? Ваше лицо… — она делает рукой неуверенный жест к моему рту. — Эта улыбка. Это… особенность?
Я провожу языком по внутренней стороне верхней губы, задерживаю на клыке, где десна чуть оголяется.
— Нет, — говорю я. — Это — авария. — Я не знаю, почему использую это слово. Оно ложится поверх правды, как марля: не скрывает, а делает расплывчатее.
— Понятно, — говорит она так, чтобы ничего не было понятно. — Мы на связи, сеньора Ривера. Пожалуйста, держите телефон включённым.
На выходе я задерживаюсь у стеклянной двери и вхолостую протираю пластырь пальцем. Диктофон в кармане тёплый, как карманные печки, которые покупают в Андорре. Я нажимаю «REC» и говорю в голос, слыша себя ясней, чем в мысли:
— 09:14. Consulado. Факты: звонок, встреча, ключ, прачечная, музей. Мысли: «мне кажется» — я не знаю Уэббера. Чувство: в теле есть пластик и хлопок двери. Не картинка. Ощущение. — Я делаю паузу. — Дорогая, не доверяй памяти. Доверяй тому, что фиксируется. Ты — не то, что помнишь. Ты — то, что записано.
Я выключаю и на секунду прижимаю диктофон ко лбу, как если бы у него была температура — или у меня. Потом опускаю руку, втягиваю воздух и иду обратно к Сан-Мартин. Утро стало теплее. Фасады — те же, но тени на них короче. Я вглядываюсь в окна и думаю о том, что вижу только отражение — и только потому, что стекло между нами.
На углу мужчина с газетами выкрикивает «¡Clarín! ¡La Nación!» и трясёт пачкой так, что круги на фото становятся похожи на водяные. Я покупаю ещё один «Clarín» — может быть, этот круг будет менее точным. Не будет.
На развороте, под полосой про курс песо, у меня поднимается плечо на миллиметр — привычка закрывать уязвимые места телом, если они слишком долго открыты. Я поправляю ремешок сумки, проверяю ещё раз, что ключи на месте, и, не доходя до «Субте», сворачиваю в сторону кафе. Мне нужно пять минут, чтобы выровнять дыхание. Внутри шумит кофемолка, пахнет молоком и сахаром. Бариста кивает, я киваю в ответ, и мы обмениваемся двумя глотками согласия.
Я достаю блокнот и пишу короткое:
— 09:26. Кофе. Дальше — полиция. — И рисую рядом маленький прямоугольник. На этот раз — два.
Я знаю, что эти прямоугольники не остановят меня, если я захочу забыть. Но иногда структура — единственное, что у меня есть против себя самой.
Звонок приходит быстрее, чем я успеваю допить. Мужской голос гортанно произносит фамилию: