Оливия Кросс – Алые лепестки (страница 11)

Мы добрались до оврага, и там снег был залит алыми разводами, словно сама земля истекала кровью. Враг со смехом остался позади, но его эхо будто догнало нас и впиталось в эти пятна. Я невольно сжала пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и сказала, что если бы земля могла кричать, то кричала бы именно так. Мастер усмехнулся и заметил, что у земли куда больше терпения, чем у людей, и что она спокойно ждёт, пока мы сами падём в неё. Я хотела ответить, что его оптимизм пугает сильнее самой крови, но промолчала, потому что это было правдой.

Мы решили сделать привал, и я уселась прямо на снег, чувствуя, как холод проходит через плащ и цепляется к коже, оставляя ожоги невидимого льда. Мастер разжёг огонь, и его лицо на миг стало мягче в отблесках пламени. Я вдруг поймала себя на мысли, что этот свет подходит ему больше, чем привычная тьма, и что, возможно, он когда-то умел смеяться иначе. Но тут же отогнала мысль, потому что рядом раздавался треск пламени, и кровь на снегу не исчезала, а казалось, что огонь только подчёркивает её тёмный цвет.

Внутри поселилось странное чувство: будто я смотрела на собственную историю, написанную не чернилами, а этими пятнами. Я вспомнила тот вечер, когда отец упал с лестницы и кровь стекала по его виску, а я стояла и не могла пошевелиться, потому что мир в тот момент тоже окрасился в белое и красное. Тогда сосед сказал, что лучше бы я не видела этого, но память оказалась настойчивей любых советов. И вот теперь снег снова показывал мне ту же картину, только в другом месте и с другими людьми, но смысл не менялся: кровь остаётся навсегда.

Мастер сел рядом и сказал, что в каждой капле крови – история, но не каждая заслуживает того, чтобы её слушали. Я усмехнулась и заметила, что его истории порой скучнее, чем снегопад, длящийся неделю. Он приподнял бровь и ответил, что мои шутки настолько плоские, что даже снег их не укроет. Я хотела огрызнуться, но заметила, как уголки его губ чуть дрогнули, и это почему-то согрело сильнее костра. Я отвернулась, делая вид, что смотрю на огонь, но внутри чувствовала: этот миг важнее, чем все слова.

Когда ночь спустилась, снег вокруг будто потемнел, а пятна крови стали чернее, словно земля решила хранить их до утра. Я укрылась плащом и прислушалась к звукам леса – там трещали ветки, стонали деревья, и всё это сливалось с тихим дыханием рядом. Мастер молчал, но его присутствие было ощутимее любых слов, и я поймала себя на мысли, что этот молчаливый союз куда крепче, чем любые клятвы. И всё же, кровь на снегу продолжала напоминать: завтра дорога станет ещё труднее.

Я уснула поздно, и сон был тяжёлым: мне снились шаги по белой дороге, где каждый след окрашивался красным, и неважно, кто шёл первым. Когда проснулась, утро оказалось ещё холоднее, чем вчера, и снег блестел так ярко, что резал глаза. Мастер сказал, что дорога ждёт нас, и что кровь всегда остаётся позади. Я не поверила, но промолчала, потому что знала: впереди снег только чище, а значит, скоро он снова окрасится.

И когда мы двинулись дальше, я почувствовала, что несу с собой не только усталость, но и этот образ – кровь в снегу, которая всегда идёт рядом, даже если сам снег исчезает.

Глава 17. Сломанные кости

Склоны холмов, куда нас занесла дорога, напоминали о старых переломах: всё вокруг трещало под тяжестью зимы, ветки гнулись под снегом так, будто в любой момент могли хрустнуть, и этот звук заранее отдавался во мне неприятным эхом. Я слишком хорошо знала, как кости трещат при падении, как тело предательски сдаётся и ломается, даже если разум кричит, что ещё держится. В детстве я однажды сорвалась с забора, и хруст тогдашнего запястья вписался в память навсегда, так что теперь каждый шаг по скользким камням отзывался воспоминанием. Мастер шёл впереди, и его уверенные движения бесили: казалось, что сам лёд стесняется тронуть его ноги, а подо мной всё время пытался провернуть грязный фокус.

Он заметил моё недовольство и лениво сказал, что, похоже, в прошлой жизни я была фарфоровой куклой, которая разбивалась от малейшего толчка. Я огрызнулась, что в его случае прошлые жизни, должно быть, состояли из бесконечных лекций о том, как все вокруг бездарны и хрупки. Он усмехнулся и добавил, что в этих лекциях я бы всё равно сидела на первой парте, потому что упрямо нуждаюсь в его одобрении. Я едва не споткнулась, услышав это, потому что злость и странное тепло взорвались вместе, и пока я подбирала достойный ответ, он уже шагал дальше, словно нарочно оставляя меня в догоняющих.

Снег здесь был жёстче, как будто в нём спрятаны камни, и каждый удар о поверхность отзывался болью в голенях. Я вспомнила, как когда-то брат рассказывал про драку в подворотне: он говорил, что самое страшное – это не удары кулаков, а звук, когда чьё-то тело сталкивается с брусчаткой. Тогда я смеялась, мол, всё это мужские игры. Но теперь, вдыхая запах железа и холода, я поняла, что этот звук живёт и здесь, в каждом треске ветки, в каждом шаге по насту. Мир словно напоминал, что всё ломается, стоит только чуть сильнее нажать.

Мы добрались до развалин, где среди снега торчали обломки колонн. Я села на одну из них, чувствуя, как холод быстро впивается в ноги, и спросила, сколько ещё нужно идти, прежде чем он решит, что я окончательно не гожусь для этой дороги. Он посмотрел внимательно и сказал, что в отличие от костей упрямство не ломается, оно только трескается, а потом становится острее. Я хмыкнула, что если упрямство – это единственная кость, которая у меня цела, то, пожалуй, придётся благодарить судьбу за такой странный дар.

Мастер развёл костёр, и его руки двигались точно и спокойно, как у человека, которому ничего не угрожает. Я смотрела на пламя и вспоминала, как в детстве мама учила меня греть руки над печкой: главное – не подносить слишком близко, иначе ожог будет хуже мороза. Теперь, когда пламя отражалось в его глазах, я поймала себя на мысли, что ожог от этого взгляда уже случился, и холод вокруг никак не мог его погасить. Я отвернулась, делая вид, что меня интересует лишь треск дров, но внутри кипело куда больше, чем в огне.

Когда он подал мне флягу с водой, я нарочно сделала глоток слишком шумно, чтобы показать, как мало меня волнует его забота. Он сказал, что пью я так, словно пытаюсь доказать снегу его ничтожность, и я рассмеялась, потому что в этом было что-то до боли правдивое. Мои кости гудели от усталости, но смех на миг снял эту тяжесть, будто тело напомнило: пока смеюсь – не ломаюсь. Я вернула флягу и добавила, что он сам пьёт, словно ставит подпись под договором с собственной тенью, и впервые за день его улыбка показалась настоящей.

Вечер спустился быстро, и воздух стал ещё колючее, словно каждая снежинка несла в себе маленький осколок стекла. Я натянула плащ выше, но холод всё равно пробирался внутрь. Мы устроились между развалин, и Мастер сказал, что эти стены когда-то защищали людей, а теперь могут хотя бы прикрыть нас от ветра. Я провела ладонью по камню и почувствовала неровности, будто сами камни помнили удары, что когда-то разбили их. В этом было что-то близкое: я тоже была вся в трещинах, но всё ещё держалась, и, может быть, именно это делало меня живой.

Ночь тянулась долго, и в тишине слышался только хруст снега под лапами зверей где-то неподалёку. Я лежала, слушая эти шаги, и ощущала, как сердце бьётся слишком быстро, словно боится, что каждое движение приведёт к новому перелому. Мастер тихо сказал, что страх – это тоже кость: если сломать его однажды, потом будешь хромать всю жизнь. Я усмехнулась в темноте и ответила, что если у меня когда-нибудь что-то и сломается окончательно, то это будет его терпение. В ответ он рассмеялся так негромко, что смех растворился в шорохе ветра, и всё же этот звук согрел больше любого костра.

Я закрыла глаза, и перед ними вспыхнули картины из прошлого: лицо брата, разбитое в драке, рука отца с бинтом, мои собственные синяки, спрятанные под одеждой. Всё это возвращалось теперь, среди развалин и снега, словно память решила напомнить, что кости ломаются, но мы упорно встаём снова и снова, будто в этом и есть проклятая обязанность – вставать, даже если внутри трещины остаются навсегда.

Когда рассвело, я встала первой и посмотрела на дорогу, уходящую дальше в белизну. Тело ныло, суставы скрипели, но я вдруг ощутила: каждая трещина, каждая боль делает шаги только реальнее. Мастер подошёл и сказал, что ночь прошла неплохо для тех, у кого склонность к драме. Я хмыкнула и ответила, что у него склонность к занудству, но внутри всё же согласилась: ночь действительно прошла, и это было уже победой. И мы пошли дальше, среди снега и холода, среди воспоминаний о сломанных костях и чужих историях, что ломали сильнее, чем любые удары. Я чувствовала, что дорога не станет легче, но каждый шаг теперь звучал громче, чем страх, и в этом было странное утешение: пока иду – трещины не превращаются в прах.

Глава 18. Тайна кольца

Кольцо я заметила ещё тогда, когда его пальцы мельком блеснули в отблесках костра, но тогда решила, что это просто случайная безделушка, вроде тех, что носят уставшие странники, чтобы напоминать себе о доме или о том, что они когда-то любили. Утром, когда серый свет пробирался сквозь трещины в развалинах, кольцо блеснуло снова, и я вдруг поняла, что оно не простое: узор на нём напоминал переплетение розовых лепестков и тонких трещин, словно сама роза держала в себе след времени. Я спросила небрежно, не слишком ли тяжело таскать на пальце украшение, если оно мешает рубить дрова, и он ответил, что это кольцо легче любых слов, которыми обычно нагружают его молчание.