Оливия Кросс – Алые лепестки (страница 10)

Мы шли дальше, и ветер снова поднимал снег, скрывая следы, словно сама дорога не хотела, чтобы кто-то смог узнать, где мы были. И в этом исчезновении было странное облегчение: пока дорога стирает наши шаги, у нас есть шанс начать заново, даже если мы идём в никуда.

Глава 15. Враг со смехом

Снег за ночь превратился в колючее крошево, и шаги отдавались хрустом, словно сама земля возмущалась нашим упорством. Мы шли через пустошь, где ветер носил сухие вихри, и казалось, что вокруг нет ничего, кроме белого безмолвия, готового поглотить даже мысль. Но в этом молчании вдруг раздался звук – смех, хриплый, будто надломленный, но всё же настоящий, и он так не вязался с этим пространством, что я остановилась, будто наткнулась на стену. Мастер тоже прищурился, и впервые в его взгляде мелькнуло не раздражение, а настороженность, и я поняла: этот смех принадлежал врагу, но врагу не простому.

Мы обогнули сугроб, и там, на каменной плите, сидел человек, укрытый рваным плащом. Его губы трескались от холода, но смех рвался наружу, как будто сам воздух щекотал ему лёгкие. В его глазах не было ни радости, ни злобы – лишь безумие, и именно это безумие оказалось страшнее любого оружия. Мастер шагнул ближе и произнёс что-то, что я не расслышала, но чужак только рассмеялся громче, подбросив в воздух горсть снега, будто хотел доказать, что даже снег служит ему. Я же ощутила, как этот звук раздирает память: мне вспомнился день, когда соседи смеялись на похоронах, потому что не знали, как иначе скрыть страх.

Мастер сказал, что этот человек опаснее десятка воинов, потому что он потерял не только всё, но и себя. Я фыркнула, что он просто не встретил ещё того, кто даст ему по зубам, и добавила, что его смех раздражает не меньше, чем лекции Мастера. Тот бросил на меня взгляд, полный холодной иронии, и заметил, что иногда мои сравнения глупее, чем снег в июле, но всё же не удержал уголков губ от лёгкой усмешки. А враг, будто почуяв наше внимание, поднялся, и снег посыпался с его плеч, словно сдвинутый саван, и в этот миг я ощутила, что игра закончилась.

Он шагнул вперёд, и его смех превратился в тихое бормотание, в котором слышались обрывки слов. Я не сразу поняла, что это были имена – чужие, возможно, мёртвые, и каждое имя звучало как нож по коже. Я сжала руки, пытаясь удержать равновесие, ведь память тут же подкинула свои призраки: лица, которых давно нет, голоса, растворившиеся в тишине, руки, что больше никогда не коснутся моего плеча. Смех и шёпот врага сливались с этими образами, и я почувствовала, что вот-вот сорвусь, если не найду в себе силы выдохнуть.

Мастер выставил руку, словно защищая меня, но сделал это так демонстративно, что я не удержалась и прошипела, что мне не нужна нянька. Он ответил, что я скорее похожа на ребёнка, который тянется к огню, думая, что это свет, и даже не подозревает, что обожжётся. Я хотела огрызнуться, что он сам весь соткан из пепла, но враг снова засмеялся, и наш спор оборвался, потому что этот смех не оставлял места для слов. В нём было всё: боль, отчаяние и такая пустота, что становилось ясно – он уже перешёл грань, куда нам только предстояло шагнуть.

Мы медленно приближались, и враг вдруг достал из-под плаща нож, тонкий, как осколок льда. Лезвие блеснуло в тусклом свете, и я почувствовала, как холод пробежал по спине. Мастер сказал, что этот человек ищет не нас, а себя, и что, возможно, мы всего лишь зеркало, в котором он хочет увидеть свой конец. Я ответила, что, может быть, зеркало стоит разбить, пока оно не решило разбить нас. Мастер усмехнулся, но в его глазах мелькнуло напряжение, которого он никогда не показывал, и я поняла: шутки закончились.

Враг кинулся вперёд с таким диким криком, что снег взлетел вверх, словно сама земля испугалась. Мастер встретил его удар холодно и точно, и их столкновение отозвалось эхом среди холмов. Я стояла рядом, готовая в любой миг вмешаться, но внутри всё сжималось, потому что этот смех, прорезавший бой, не прекращался. Он бил по нервам, как молот, и в какой-то момент я закричала, чтобы он замолчал, но только услышала собственное эхо, возвращённое пустотой. Враг словно питался этим звуком, превращая бой в танец, где кровь и смех были равными партнёрами.

Я схватила камень и бросила его в лицо безумца, но тот лишь рассмеялся громче, даже не моргнув. Мастер успел нанести удар, сбив его с ног, но враг тут же поднялся, будто его тело не знало усталости. Я почувствовала, как в груди поднимается волна ярости, и крикнула, что если он хочет зрителей, то ошибся дорогой, и что смех его звучит жалко, как у старика, потерявшего зубы. Это сработало: враг остановился на миг, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на боль. Мастер воспользовался паузой и нанёс удар, который мог стать последним.

Но враг снова рассмеялся – и даже падая в снег, продолжал хрипеть своим ужасным голосом. Этот смех не умолкал, даже когда кровь проступила на губах, и я вдруг поняла, что он будет звучать во мне ещё долго, даже если его тело останется здесь. Мастер вытер клинок о снег и сказал, что хуже всего враг со смехом, потому что он убивает не мечом, а эхом. Я не ответила, потому что знала: это эхо теперь поселилось в нас обоих, и дорога от него не избавит.

Мы оставили его лежать среди белизны, но я всё ещё слышала этот смех за спиной, и каждый шаг давался с трудом, будто земля не хотела отпускать нас. Мастер молчал, и его тень казалась длиннее, чем обычно, а я думала только о том, что, может быть, самый страшный враг – это не тот, кто поднимает оружие, а тот, кто заставляет слышать себя даже после смерти.

К вечеру мы добрались до холма, с которого открывался вид на дальний лес, и снег там казался чище, чем вокруг. Но даже в этой тишине смех врага всё ещё звенел в ушах, и я знала: дорога стала длиннее не из-за расстояния, а из-за звука, который теперь никогда не исчезнет. Мастер сказал, что смех врага – это клеймо, и его не смоет даже время. А я посмотрела на белые ветви и подумала, что, может быть, всё же однажды снег заглушит его, оставив лишь треск огня и тихое дыхание зимы.

И всё же, когда ночь опустилась и мы развели костёр, я услышала, как искры в небе будто повторяют его смех. И мне стало ясно: эта встреча была только началом.

Глава 16. Алый след на снегу

Снег под ногами больше не был тем мягким хрустящим полотном, что сопровождал дорогу вчера, теперь каждая ступень оставляла за собой тёмные пятна, словно сама зима решила показать, что её белизна легко окрашивается, стоит только одному человеку потерять равновесие и пролить то, что течёт внутри нас. Я смотрела на эти пятна и понимала: кровь в снегу выглядит особенно чужеродно, как будто сама земля не принимает её и тут же пытается заморозить, спрятать, закопать под кристаллами льда. Мастер, разумеется, не комментировал, но его взгляд был таким, что я ощущала, как он подсчитывает каждую каплю, словно это не кровь врага, а страницы какой-то книги, которую он привык вести внутри себя.

Я сказала, что снег делает всё драматичнее, чем оно есть на самом деле: если бы эти пятна были на камне, никто и внимания бы не обратил. Он усмехнулся, мол, если бы я жила среди камней, то давно бы сама стала частью их коллекции. Я огрызнулась, что уж лучше быть камнем, чем ходячим сборником недовольных цитат, но в глубине души понимала, что его молчание и правда давит сильнее, чем мои слова. И всё же, в этих пятнах я видела не столько чужую смерть, сколько собственные воспоминания: лица, шаги, те моменты, когда кровь уже проливалась, а я ничего не могла изменить.

Мы продолжили путь, и снег всё так же хрустел под ногами, но теперь этот звук смешивался с внутренним стуком в висках. Я чувствовала, как холод подбирается ближе, и каждый вдох давался тяжелее, будто в лёгкие попадали не воздух и кристаллы льда, а тени самого прошлого. Мастер спросил, не собираюсь ли я падать, потому что, по его словам, выгляжу так, будто вот-вот решу сыграть в трагическую героиню, и ему придётся тащить меня на руках. Я ответила, что предпочитаю падать сама, а не быть его ношей, и всё же в этот момент ощутила, что тело дрожит не только от ветра.

Снег вокруг действительно напоминал о похоронном покрывале, и я вспомнила день, когда у дома соседей хоронили мальчика, упавшего с крыши. Тогда все пытались говорить громко, чтобы заглушить тишину, но именно эта тишина впиталась в меня сильнее всего. Я смотрела на лица тех, кто шёл следом за гробом, и чувствовала, что никто из них не знает, что делать с пустотой внутри. И вот сейчас, среди белизны и крови, это чувство вернулось: пустота внутри гудела, как колокол, и никакие слова её не заглушали.

Мастер остановился и провёл рукой по снегу, словно проверяя его прочность, хотя глупо проверять то, что подтаивает с каждым вдохом. Он сказал, что кровь быстро остывает, и в этом есть своя справедливость: зима стирает всё, кроме памяти. Я хотела пошутить, что память стирает быстрее вино, но слова застряли, потому что он говорил с таким спокойствием, что даже сарказм показался бы неуместным. Я лишь сжала губы и пошла дальше, но его фраза зацепилась где-то глубоко, и мне вдруг стало ясно, что именно память делает снег таким холодным.