Оливье Адан – Под розами (страница 21)

Поль умолк, и повисла длинная патетическая пауза. По-моему, так всегда делают после такого монолога. Старый режиссерский трюк. Затасканный. Истрепанный до нитки.

– Окей, бумер, – отозвался я. – На самом деле ты просто становишься старым мудаком. Дрейфуешь в реакционеры. Раньше было лучше, а сейчас я ничего не понимаю.

– Наверное… Все возможно. Или это вообще ни при чем. Я и сам не пойму. Знаете, в последние год-два я часто здесь бываю.

– Здесь? В нашем доме? – Клер сделала вид, что удивилась.

Я прекрасно знал, что она в курсе. Мама ей говорила, что Поль в последнее время несколько раз ее навещал. А она рассказала мне, в тачке, пока мы ехали на кладбище.

– Нет, – соврал Поль. – Здесь. В этом городе. Ставлю машину на опушке леса. Или у коллежа. Или на углу улицы.

– И что делаешь?

– Ничего. Хожу, смотрю. И, шут его знает, вдруг начинаю улыбаться, просто так, без всякой причины. Иду вдоль домов. Смотрю на эти садики. На разбросанные игрушки. На собак. Цветники. Барбекю. На столы для пинг-понга. На трехколесные велосипеды. Улыбаюсь, и у меня комок в горле. Не тот комок, что не дает дышать или вгоняет в ярость. Нет. Просто маленькая тяжесть, довольно приятная, в принципе. Комочек ностальгии, угу. Раньше было прямо как осколками по сердцу. А теперь что-то нежное. Хорошее. Ой… ты посмотри, какая фотка! Ну и свитер, зашибись! А уж стрижка у тебя!

– Слушай, кто бы говорил… Ты рубашку свою видишь?

В итоге мы устроились на диване втроем. Мы с Клер по бокам, Поль посередке. Он переворачивал страницы, а она так на него смотрела, как будто его маленький спич ее растрогал. Как будто она купилась на все эти штучки про прошлое и про нежность, которая его теперь обуяла. Не понимаю, как она может принимать этот балаган за чистую монету. Как может хоть на секунду поверить в его искренность. И потом, даже если он думает хоть малую толику из того, что вывалил, разве это что-то меняет? Разве это может загладить зло, какое он причинил? Как это может загладить что бы то ни было?

Мне дико хотелось разреветься, но я держался. За весь день слезинки не проронил, не сейчас же начинать, блин. Но ведь все эти картинки я знал как свои пять пальцев. Мы их с мамой часто смотрели, эти альбомы. Папа был не любитель. Делал вид, что считает это все лишними сантиментами, всю эту манию разглядывать старые фото со слезами на глазах, но я знал, что не в том дело. Знал, что он напускает на себя суровость, но никакого панциря на нем нет. Знал, что он слишком о многом жалеет, чтобы это себе позволять. Смотреть на Поля детстве. Как он не отлипает от Клер. Как они дурачатся или играют. Изображают кого-нибудь. Возятся с игрушками. С конструктором “Плеймобил”, с Большим Джимом[25], Барби, Солдатом Джо[26]. Склоняются над каким-нибудь “Доктором Мабулем”[27] или “Четыре в ряд”. Вот они в саду, на голове дуршлаги вместо шлема, в руках пластиковые бутылки вместо мечей. С бадминтонными ракетками вместо гитары. В лесу, на велосипедах. Валетом на диване, каждый уткнулся в свой комикс. “Астерикс”, “Буль и Билл”, “Изноугуд”, “Синие мундиры”, “Гастон Лагафф”. В палатке возле автофургона, в оранжевом отсвете парусины, залезли в спальные мешки, одни смеющиеся головы торчат. Где следы другой, противоположной жизни? Где то детство, которое якобы пережил Поль? Пусть доказательства предъявит.

Фото следовали одно за другим. В какой-то момент появился я. Младенец. Вот Поль держит меня на руках и улыбается во весь рот. Рядом Клер, явно в полном восторге. Вид у них обоих гордый донельзя, сидят в гостиной на диване, глядя прямо в объектив. На всех фотографиях оба глядят на меня с огромной нежностью. Даже когда я уже подрос и вечно путаюсь у них под ногами. Еще там была куча снимков меня одного. Прямо тонны. Меня было больше, чем их обоих вместе, пока я не родился, но ведь во всех семьях так, верно? Я, в конце концов, самый младший, последыш. Маленькое чудо, как говорила бабушка.

Поль взял еще один альбом. Он относился ко времени, когда мы трое еще не родились. В начале шли свадебные фото родителей: мама в простом белом платье, минималистском, поразительно современном, прическа по моде того времени – небрежно взбитая на манер Сильви Вартан. Папа при параде, узел галстука сдавил шею, стоит неподвижно, но все равно кажется, что ходит вразвалку. Дальше – счастливая молодая семья, улыбки, жесты, позы, которые нам было бы трудно себе представить, если бы мы уже не видели этих фото. Невозможно связать эти картинки с теми родителями, каких знали мы: с нашим появлением как будто что-то радикально изменилось. Мы словно разом отрезали их от какой-то части их самих. Куда подевалась беззаботность, жизнелюбие? На этих фото они выглядели так круто и сексапильно – на парижских бульварах с сигареткой в зубах, за рулем их маленького “ситроена” на проселочных дорогах, с друзьями посреди закусок и бутылок на скатерти, расстеленной в поле, в саду, на берегу реки. Когда произошла эта метаморфоза?

И еще альбомы. Родителей на снимках больше нет, разве что пару раз появляется мама, всегда не одна, всегда с довеском из кого-то из нас. Только мы, мы, мы. Растем от фотографии к фотографии. Клер всегда верна себе – никаких перепадов, резких мутаций, разрывов. Послушная, немного замкнутая девочка-паинька. Серьезная, сдержанная, неприметная девочка-подросток. Ответственная, самоотверженная девушка, старшая сестра до мозга костей. Поль, наоборот, неуловимый, все более строптивый, все более сосредоточенный на себе. Длинные волосы, короткие волосы, крашеные волосы. Готика, гранж, новая волна; неохиппи, денди-поэт, стыдливый гей, довольный собой гей – все перепробовал, кроме растамана, барабанщика джембе или альтерглобалиста в саруэл, слава тебе господи. И вскоре они с Клер появляются все реже, остаюсь один я. Потом снова возникают папа с мамой. Теперь снимаю, как правило, я. Поль приезжает только на уикенд, и то через раз, потом через четыре-пять раз, потом только на Рождество и на дни рождения, и наконец исчезает совсем. Выходят первые его фильмы, все сочится ядом, а после он ведет себя все хуже, словно наслаждается, причиняя боль, словно изо всех сил старается себя скомпрометировать, довести все до взрыва. Клер теперь всегда в окружении мужа и детей, всегда в сторонке, на заднем плане, всегда не одна, а как будто частица некоего целого.

Вид у Поля был завороженный. Как будто он все это видел в первый раз. Как будто перед его глазами проходили фото какой-то другой, не его семьи. Как будто он нашел альбомы с чужой жизнью где-нибудь на блошином рынке, на развалах. Или в шкафу, когда снял дом в глубинке, в Ардеше, с большим садом и рекой под обрывом, как в восьмом его фильме – он всегда говорил, что это его любимый фильм, самый искренний, самый личный, хоть и провалился в прокате, и непонятно было, то ли он на самом деле так думает, то ли из чистого снобизма назначил любимым фильмом тот, что не имел успеха. Так или иначе, это был, по-моему, не лучший и не худший его фильм, зато, наверное, самый неожиданный, самый далекий от его привычной манеры и тематики. Самый художественный в прямом смысле, вымышленный. И потому, как ни парадоксально, наименее лживый, наименее продувной, наименее подлый.

Он открыл последний альбом. Его собственный. Посвященный ему – после того, как папа приказал, чтобы духу его здесь больше не было. В нем хранились вырезки из газет с рецензиями на его фильмы и пьесы, скачанные из интернета фотографии по случаю наград и фестивалей. Все статьи. Все интервью. Даже те, где он нес откровенную пургу. Даже те, после которых мама молча сникала на несколько дней, а иногда и недель. Даже те, что отбивали аппетит у папы, он вдруг не понимал, что с ним такое, ничего в него не лезет, от всего тяжесть в желудке, от всего тошнит. Он не мог переварить. Что в прямом, что в переносном смысле. Но не думаю, что связывал одно с другим.

Этот альбом Поль сразу закрыл, скорее с раздражением, чем с волнением, как если бы он его в чем-то уличал. Потом вышел в очередной раз покурить. Мы тоже встали и пошли к нему на террасу. Клер знаком попросила дать ей затянуться.

– В чем дело? – заметила она мой недоуменный взгляд.

– Ну, не знаю. Тебе курить не положено.

– То есть как курить не положено? – Она отдала сигарету Полю. – А еще чего, по-твоему, я не имею права делать? И вообще, это я не курю. Это просто брат делится со мной сигаретой.

– Ага, – подхватил Поль, протянув сигарету мне, – это трубка мира.

Я колебался. Сам толком не зная почему. Из-за того, что уже три года к ним не притрагиваюсь, держусь только на электронке, чтобы не закурить снова? Или потому, что слишком всерьез отнесся к словам про “трубку мира”?

– Ну же, – сказал Поль. – Тебя это ни к чему не обязывает. Никто не собирается подписывать мирный договор на ближайшие двадцать лет. Это просто перемирие. В честь папы.

– Ага-ага, – ответил я. – Теперь военные преступники предлагают перемирие? Обычно им приходится волей-неволей на него соглашаться, нет?

– Окей. Забудь, – бросил он, поднося к губам почти потухший окурок.

Он трижды затянулся, бросил его на землю и затушил ногой.

– Знаете, что мне папа сказал, когда я первый раз пришел к нему в больницу? – снова заговорил он, глядя не на нас, а на дом напротив, где уже закрыли все ставни, хотя даже не стемнело. – Он сказал: “Я вот чего понять не могу: не столько сами твои фильмы, не то, что ты в них сводишь счеты со мной, со своим детством, с тем, что реально было или ты сам выдумал, неважно, и не думай, что я себя выгораживаю, на мне наверняка тоже есть доля ответственности за твою неприкаянность, хоть я и не уверен, что настолько большая, нет, знаешь, меня не это цепляет. Я вот чего в толк не возьму: ты столько фильмов снял, столько пьес написал, везде пережевываешь одно и то же, подливаешь и подливаешь масла в огонь, а лучше тебе, похоже, не становится. Наоборот, только хуже. Можно подумать, ты чем дальше, тем более истерзанный, желчный, уязвленный. И я все спрашиваю себя, с чего ты так дергаешься. У меня от всего этого такое впечатление, что фильмы и постановки не приносят тебе счастья. Ты так бился за это. Снимать кино. Ставить пьесы. Ты стольким пожертвовал, столько друзей потерял, столько близких, которые тебя любили, ради своих фильмов, и даже какого-то успеха добился, тебя вроде бы признали те, чье мнение для тебя важно. Но на выходе счастливым не стал. По крайней мере, такое ощущение возникает от твоих фильмов. Этот парень несчастен. И когда интервью твои слушаешь, то же самое. Тебе никогда не приходило в голову пойти другим путем? Чем-то другим заняться? Высунуться немножко из своей скорлупы, а не пережевывать без конца одно и то же, не блуждать в своих навязчивых идеях. Тебе не приходило в голову, что когда ты расчесываешь рубцы, то заново открываешь раны? А когда ковыряешь, они мокнут и гноятся? В результате ты уже гноишься сам. И гной тебя разъедает. Как будто сам себе занес аутоиммунное заболевание”.