Оливье Адан – Под розами (страница 16)

– Знаешь, – бросил я ему, – я тут на днях услышал одну фразу в какой-то песне Орельсана: твои недостатки сделались твоим “я”[15].

– Что ты хочешь этим сказать?

– Проехали.

– Нет уж, продолжай. Мне интересно.

Поль затушил окурок и убрал его в свою карманную пепельницу. У меня всегда было впечатление, что пользовался он ею не столько из страсти к чистоте, сколько из желания похвастаться, что побывал в Японии.

– Ну вот ты, – сказал я, – ты как раз относишься к тем, кто в итоге определяет себя через свои недостатки. Бывают, знаешь ли, такие любители порисоваться: а вот я такой, ничего не скрываю. Гордятся, что всегда говорят, что думают, какие бы ни были последствия. Хотя именно это их и делает бесчувственными мудаками. Законченными эгоистами, которым вообще наплевать на чувства других. А еще бывают, знаешь, такие чуваки, которые никогда не приходят вовремя – якобы они “всегда опаздывают” и ничего не могут с этим поделать. Или девицы, которым не стыдно иметь “тяжелый характер”. У меня есть один знакомый в офисе, так вот он, видите ли, ведет себя со всеми как последнее дерьмо. И вечно говорит: а я такой, ничего не могу поделать, в человеческих отношениях я полный ноль. Принимайте таким, как есть. Вот и с тобой что-то похожее. Твои недостатки сделались твоим “я”.

– Какие? В смысле, у меня наверняка их куча, но что именно ты считаешь моими недостатками? Какие недостатки сделались моим “я”?

Поль уселся рядом с Клер. Смотрел мне прямо в глаза. Как будто мои слова в кои-то веки ему искренне интересны. Как будто он действительно придает им значение. Надеется что-то в них найти. Какой-то ключ. Откровение.

– Не знаю. Их полно. Вечно недоступный. Отстраненный. Холодный. Бесчувственный. Нетерпимый. Мифоман. Ты не способен себе представить, что кто-то может иметь другое мнение. Другие вкусы. Другой образ жизни. У тебя эмпатия работает разве что к людям, которых ты в реальности не знаешь.

– Ну… Это все скорее лестно.

Он откинулся на спинку стула, вид у него был слегка разочарованный. Как будто он от меня ждал чего-нибудь посильнее. Или что я открою ему что-то новое в нем самом.

– Скажи мне одну вещь, – продолжал я, – у тебя сколько друзей?

– А?

– Настоящих друзей? Их у тебя сколько? И не надо мне говорить, скольких ты потерял. Сейчас? Сколько их осталось? Скольких ты не принес в жертву ради парочки лишних выходов на сцену?

Он вдруг стал нервно вертеть в руках зажигалку. Глядел куда-то вдаль, закусил губу. Туше, подумал я.

– Перестань, Антуан, – вмешалась Клер.

Но я отмахнулся. И попер напролом, в упор глядя на него:

– Это же смешно, если подумать. Весь этот миф вокруг тебя. Твоя пресловутая уязвимость. Притом что я не знаю человека более жесткого.

– Антуан, прекрати! – Клер сделала новую попытку.

– Да нет, пускай… – перебил ее Поль. – Это неважно. И потом, я все это уже слышал. Разве что не эту теорию про недостатки, которые становятся твоим “я”. Недурно, кстати. Запишу куда-нибудь. Но все остальное… И ты кучу всего забыл. У меня, похоже, фобия, не выношу обязательств. Я не способен привязываться. Аллергия на откровенность. На чувства. У меня такого полон телефон. Всех этих попреков от парней, которых я трахаю месяц-другой, а потом бросаю. Которые хотят большего. Хотят от меня того, чего я дать не могу. Или не хочу, как они считают. Один мне даже как-то сказал, что, в сущности, не так уж я далек, как мне кажется, от фигуры отца в своих фильмах. Я не выношу чужого хныканья, например. И не терплю шума.

– Ага, точно, – сказала Клер. – Когда дети были маленькие, ты не выносил, когда они кричали или разговаривали громче обычного. Кривился, едва они появлялись на горизонте.

Поль усмехнулся:

– Да. Мне однажды мама сказала. Не в упрек, впрочем. Просто сказала, что в этом я совсем как папа.

– Вот только папа как раз был не такой, – поправил я.

– Твой – возможно. – Поль поднялся со стула и двинулся на кухню. – Твой – возможно… Ладно. Мне надо выпить. Вам чего-нибудь принести?

Сцена третья

Клер

Поль скрылся на кухне. Оно и к лучшему. Антуан перестал себя контролировать, шел на автопилоте. Засветил ему по морде, но все равно не успокоился. Все клапаны открылись, и он уже не знает, как их заткнуть. Слишком долго сдерживался. Теперь в нем говорят нервы. И все посыпалось.

Я ему сказала, чтобы он прекратил. Притормозил, пока не поздно. Пока все не стало необратимым. Он только плечами пожал. Ну и что, если станет необратимым? Уже давно стало. И это Поль виноват. Кстати, ему надо кое в чем мне признаться. Только я должна поклясться, что никому не скажу. Краем глаза он следил за братом, тот выдвигал ящики на кухне, искал штопор, составлял вместе три бокала, выбирал бутылку.

– Помнишь статью в интернете после его премии Сезар? – лихорадочно прошептал он. – Желчная такая, там говорилось, что Поль – лжец?

– Смутно, – ответила я. – Ну, помню в основном, что он взбесился. Боялся, что дальше покатится как снежный ком. Тот тип даже пытался взять интервью у папы…

– А папа отказался. И жестко послал его лесом. А потом звонил всей родне и требовал, чтобы никто не отвечал тому мерзавцу. Причем в то время между папой и Полем уже все было кончено. Короче. Тот чувак свою статью все-таки написал. Ничего по-настоящему существенного там не было, но осведомлен он был неплохо, если подумать. Ты мне даже звонила, не могла понять, откуда эта вонь могла взяться.

Да, верно, я помнила эту историю. Никаких последствий та статья не имела, но все равно некоторые подробности озадачивали. Я долго спрашивала себя, кто же мог все это слить. Бывший одноклассник по лицею, завистник, всегда ненавидевший Поля? Какой-нибудь разгневанный кузен?

– Так вот, это был я.

– Что?

Он на секунду умолк. Я пристально смотрела на него. Его как будто подключили к розетке. Все тело напряглось, взгляд блуждающий. Я испугалась, что он сейчас взорвется.

– Он от меня это узнал, – повторил он. – Я ему позвонил, тому типу. Критику, который все фильмы Поля стирал в порошок. Сказал ему: знаете, я близко знаком с Эриксеном. Этот чувак – трепло поганое. Всю жизнь выдает себя не за того, кто он есть. Например, вырос он вовсе не в рабочем пригороде. И отец у него почти никогда не пахал на заводе. И потом, он совсем не такой, каким его Поль изображает в фильмах. Никто над Полем не издевался, ничего похожего. Ни физически, ни морально. Он – мальчик из коттеджного поселка и никогда ни в чем не нуждался. В промышленных кварталах он сроду не бывал, разве что дурь покупал у дилера. А родители у него – обычные люди, которые из кожи вон лезли, чтобы дать ему все, что нужно. Но в итоге все оказалось зря. Одна эта говенная статейка на мутном сайте. Чувак не сумел собрать факты. С ним никто не захотел говорить. Главред его статью не пропустил, слишком легковесно. И вообще всем было насрать. Не такая уж Поль знаменитость. Да и разве это бомба? Все писатели, киношники, вообще художники – лжецы. Мифоманы. Тоже мне откровение. Такое у них ремесло – истории рассказывать, вот они и рассказывают…

Я знаком велела Антуану замолчать. Вошел Поль с бутылкой красного и тремя бокалами.

– А скажи, мне не приснилось? – сказал он, усаживаясь. – Это Лиз была утром в церкви? Все такая же милашка, между прочим.

– С каких пор тебя интересует внешность девиц? – спросила я, просто чтобы немножко разрядить атмосферу.

– С рождения, представь себе. И то, что сексуально они меня не привлекают, вовсе не мешает мне считать их красивыми. Что за штампы? Не ожидал от тебя…

Он налил три бокала. Я заметила, что младший братец кусает себе локти. Вид у него был такой, словно он вдруг размагнитился. Как будто его внезапно выключили. Интересно, из-за Лиз или нет.

– Не знал, что вы еще общаетесь, – добавил Поль.

– Тебе-то откуда знать? – пожал плечами Антуан.

– Вообще-то я видел, как ты на нее смотрел. Если хочешь знать, вовсе не так будущему счастливому папаше и супругу положено смотреть на свою юношескую любовь…

– Заткнись, Поль.

– О-ля-ля… Похоже, тема чувствительная.

Антуан залпом опорожнил бокал. Я тоже сделала большой глоток. Вино было тяжелое, очень крепкое и ужасно терпкое. Видно, Поль его и выбрал за процент алкоголя. 14,5 градуса. Чтобы шибануло, и никаких больше разговоров.

– Я ухожу от Стефана. У меня есть другой, и я ухожу от Стефана.

Оно у меня само вылетело. Как будто я решила любой ценой отвлечь внимание на себя. Я посмотрела на братьев, они ошалели не меньше меня. И я заговорила. Сказала, что встречаюсь с одним мужчиной, анестезиологом из нашей больницы, совершенно из-за него свихнулась, с ума схожу. Он тоже женат. У него тоже дети. Да, знаю, о чем вы думаете: мечтать не вредно, мужики из семьи не уходят, предпочитают маяться дома и трахать любовницу, и рыбку съесть, и на елку влезть, и так далее и тому подобное. Но мне плевать. Думаю, он в конце концов от нее уйдет, а не уйдет – наплевать. Стефана я все равно брошу.

– А дети? – сказал Антуан.

– А что дети? Не они первые, у кого родители расходятся. Чаще всего так лучше, чем смотреть целый день, как они срутся.

Поль смотрел на меня с легкой улыбкой, он всегда так улыбался, если события подтверждали его правоту. Обожал быть правым. Желательно одному против всех.