Оливье Адан – Под розами (страница 18)
Пока мать разглагольствовала, я не сводила глаз с Поля. Но он слушал внимательно, даже без обычной своей иронической ухмылочки. А Антуан на минутку оторвался от телефона. Я видела, что ему трудно сдерживать волнение. И гнев наверняка, когда она намекнула, что и мы, как Поль, могли бы хаять место, где выросли. Я знаю, Антуан не терпит, когда его в этом уподобляют брату. Да и в остальном тоже.
Мама спросила, хочет ли кто-нибудь десерт: там в холодильнике есть какие-то ванильные творожки, папа к ним пристрастился в последнее время, она ему их носила в больницу. А ведь раньше не особо любил такие штуки, ни сладкое, ни молочное. Наверное, лечение так подействовало. Когда она последний раз ходила в супермаркет, машинально их купила, а теперь и есть-то их некому. Казалось, ее это всерьез огорчает. Я ее успокоила, пообещала, что завтра утром увезу их детям. Хоть мне и придется теперь весь день держать их в больничном холодильнике. Я решила, что поеду прямо на работу. И так вставать ни свет ни заря, чтобы добраться вовремя. Незачем делать крюк, заезжать домой. Пускай Стефан следит, чтобы дети проснулись, оделись, позавтракали, собрались и не опоздали. Не удивлюсь, если Ирис уйдет без рюкзака, а Саша забудет дневник. В последний раз, когда я оставила их без присмотра, Эмма прогуляла первый урок, потому что забыла поставить будильник.
Со стола убрали быстро. На сей раз все сложили в посудомоечную машину. Мама уселась в свое кресло и включила телевизор. Опять крутили “Картуша”. Поль подсел к ней с бутылкой лимончелло, в кулинарии купил. На его вкус, слишком сладкий, но он вспомнил, что мне такой нравится. И за неимением виски или водки решил, что 30 градусов и ему сгодятся. Только я уместилась рядом с ним на диване, как у меня завибрировал телефон.
– Это Стефан, – сказала я и вышла в сад поговорить.
Не знаю, зачем я солгала. Кому какое дело, кто мне звонит. Я приняла звонок, и голос Янна спросил, как я, держусь ли после нашего последнего разговора – мы созванивались сразу после похорон, и он терпеливо слушал мои рыдания. Его жена с детьми смотрят “Картуша”, он сказал, что уже его видел, и пошел прогуляться и звякнуть мне, ему так хотелось услышать мой голос. Ему меня не хватает. Как же ему меня не хватает. У него язык не поворачивается такое говорить, но он хочет меня, прямо здесь и сейчас, сразу как услышал.
– Но я пока молчу, – заметила я.
– У меня встает даже от твоего молчания, – отозвался он.
И я спросила себя, относится ли и это к разряду “жизнь продолжается, несмотря ни на что”, “все переплетается” и превращает наше существование в грандиозный фарс. Смерть отца и голос любовника, от которого я уже влажная, а параллельно в гостиной моего детства блудный сын и сын верный смотрят с матерью старого Бельмондо, вливая в себя стопки итальянского ликера, большущие, как стаканы.
Я вышла из сада и прошлась по улице. Во всех окнах горит свет, время семейного ужина. Я подумала, что жизни у них наверняка тоже непростые. Их швыряет как щепки, но они достойные, упорные, упрямые. Наверное, кому-то в такой жизни тесно. Другие плывут по воле волн. Но каждый делает что может. И иногда выходит совсем не плохо. По крайней мере какое-то время. В общем, мне хочется в это верить. Я сказала Янну, что ухожу от Стефана, он почти не отреагировал. Должно быть, подумал, что ничто не ново под луной. Не такая уж важная новость. Мы довольно давно вели разговоры о том, чтобы жить вместе, это предполагает, что мы оба расстаемся с супругами, в главном договорились, остается понять, когда именно. Ну, он всегда про это говорит, про удобный случай, а тот все никак не подворачивается: то жена что-то хандрит, то дети, похоже, приболели, то теще сообщили, что у нее, возможно, рак, то на работе неприятности, на него давят, завотделением держит его на мушке, он не может совладать со всем сразу.
Я повторила:
– Я ухожу от Стефана. Завтра вечером ему скажу.
– Постой, что именно ты ему скажешь?
По голосу чувствовалось, что он вдруг испугался. Явно все уже прокрутил в голове: как Стефан спрашивает, есть ли у меня кто-то другой, а я отвечаю: да, а Стефан говорит: “Я его знаю? Да или нет? Скажи, как его зовут. Имею же я право знать, как его имя? Имею я право знать, как зовут парня, который трахает мою жену и собирается лишить моих детей матери?” – “Окей. Янн Ле Келлек”. – “Еще и бретонец до кучи. Только этого не хватало. Он кто? Сослуживец твой из больницы? Пациент?” – “Нет”. – “Сослуживец, не сомневаюсь. Уверен, что сослуживец. Небось здешний. Может, даже с нашей улицы. Сосед какой-нибудь. То-то его жена и дети обрадуются, когда я им скажу, что добрый доктор Бретон Бретонский сношает старшую медсестру…”
– Не знаю пока, – ответила я. – Какая разница? Разве есть хороший способ порвать с человеком?
Янн, кажется, не въехал, и на миг в мою голову просочился голос Поля: “Стоп, ты уходишь от мужа к типу, который не ловит цитату из Леонарда Коэна?” Я послала голос куда подальше. Голос претенциозного сукина сына, презрительного сноба, слишком долго он мне мешал, хватит. Вечно я все делаю с оглядкой, что по этому поводу скажет брат… Даже когда включаю вечером фильм или сериал после работы. Когда слушаю диски. Когда решаю, за кого голосовать. Как будто мне необходимо его разрешение. Как будто я не могу кого-то любить или что-то думать, если это не удостоверено
– Тут ничего особо цивилизованного не придумаешь, – продолжала я. – Кто бы что ни говорил. Когда пускаешь коту под хвост брак, семью – это всегда разор. Даже когда есть веские причины. Даже когда любовь выдохлась. Даже когда истлела совсем. Но про тебя я ничего не буду говорить, успокойся. Причина не в тебе. Ты только симптом.
– Ну спасибо. Счастлив узнать, что я только это самое. Симптом. Как я понимаю, вместо меня мог быть кто угодно.
– Да нет… Прости… Я не это хотела сказать.
На другом конце провода повисло долгое молчание. Янн тоже шел по улице. К его дыханию примешивался отдаленный шум машин. Где-то скулила собака.
– Так что же ты хотела сказать?
– Что ты меня открыл во всей этой истории. Открыл меня мне самой. Открыл, что значит по-настоящему кого-то любить. Со Стефаном мы что-то выстроили. Было время, мы испытывали друг к другу нежность. Мы были близки, поддерживали друг друга. Шли одной дорогой. Но это была не любовь. Что-то другое. Теперь я это понимаю.
– Уже лучше.
– Не требуй от меня многого, Янн. Я только что похоронила отца. Я сейчас у матери, и тут прямо поле битвы. Братья реально ведут перестрелку через всю гостиную, знай уворачивайся. И потом, я решила уйти от Стефана, как бы ты себя ни повел. Это все тяжело. Трудно вынести, поверь. Нужна энергия, а у меня горючего почти не осталось. Последние капли. Красная лампочка мигает. Вот-вот заглохну. Просто надеюсь, что заправка не очень далеко. И что я не забыла положить канистру в багажник.
Янн сказал, что должен прощаться. По телику пошла реклама, и жена зовет его из окна. Спрашивает, не хочет ли он травяного чая. Сейчас всех соседей переполошит. Она вообще такая. Не терпит, когда ей приспичило с ним поговорить, а он не отзывается в ту же секунду, как дрессированная собачка. Чуть позже он прислал очень нежную эсэмэску. Он постарается что-нибудь сделать с канистрой в багажнике, помочь мне это вынести. Вышло не слишком убедительно, слегка неуклюже, Поль наверняка поднял бы его на смех, но какая разница. В конце он писал, что мы с ним скоро пойдем одним путем, что он скоро свернет со своей дороги и двинется мне навстречу, это только вопрос времени. Я убрала телефон в карман и сказала себе, что постараюсь ему верить. В любом случае у меня нет другого выхода. Он клянется, что так или иначе уйдет от жены, просто ждет удобного момента. Вечно одна и та же песня. Можно только молиться, чтобы она не закончилась на том же куплете. “Я не могу с ней так поступить / Она не перенесет / Мы с ней все-таки что-то выстроили / Это тоже важно / Я уже не в том возрасте, чтобы все начинать сначала / И про детей подумай”. Припев всех трусов.
Когда я вернулась, братья с матерью все еще сидели у телевизора. Я понаблюдала за ними из сада, через окно гостиной. Антуан неотрывно глядит в телефон. Мама все время клюет носом. Веки потихоньку опускаются, потом глаза закрываются совсем, и тут она вздрагивает, приходит в себя, таращится, трясет головой и снова глядит на Бельмондо. Поль, сидя рядом, не сводит с нее на удивление нежного взгляда. Словно перестал быть постоянно начеку. Словно смотреть с матерью “Картуша” можно и безоружным. Словно, вернувшись на место преступления, обнаружил, что все иначе, не так, как ему помнилось. И то, что он так долго считал ненавистным, вдруг вызвало у него умиление. А может, просто больше нет папы, и это меняет весь расклад. Я присмотрелась к нему. Теперь у него довольно длинные волосы и встрепанная борода с проседью. Раздобрел, носит очки. Стареет, конечно. Как все. “Даже пидоры стареют, а ты как думала”, – не раз повторял он, когда мы с ним виделись, не чаще пары раз в год и всегда в каких-то парижских бистро, и я его подкалывала, говорила, что он все-таки чертовски сдал с последнего раза. Но дело даже не в этом. В сущности, брат всю жизнь менялся. Выглядел всегда по-разному. Как будто и сам не знал, на что должен быть похож. Сколько же я видела версий Поля: тощий до ужаса, тяжелый, коренастый как медведь, бритый, бородатый, длинноволосый, коротко стриженный, крашеный. Стиль одежды тоже полностью менялся в разные периоды. То он ходит только в брюках в обтяжку, приталенной рубашке, тонком кардигане и пиджаке под цвет. Назавтра на нем уже дырявые джинсы, тельняшка и худи. Бывали у него периоды чинос и толстых рубах в клетку, безразмерных футболок, красок вырви глаз и черного с ног до головы. Про подростка сказали бы ласково, призывая к доброжелательному терпению: ищет себя. Или наоборот: убегает от себя. В одном его фильме есть сцена, когда герой смотрится в зеркало и видит, как через его лицо проступает лицо отца. Он в панике хватает ножницы, кромсает себе волосы, потом исступленно бреется, попутно сильно порезавшись. Под конец у него вся физиономия в крови. Но несмотря на попорченную прическу и расцарапанные щеки, из зеркала на него по-прежнему смотрит лицо отца.