Оливье Адан – Под розами (страница 17)

– Что? – огрызнулась я, хотя уже знала, что он скажет.

Конечно, ему никогда не нравился Стефан. Может, потому что отец, наоборот, всегда его привечал. Всегда относился к зятю “как к собственному сыну”. Даже лучше, чем к собственному сыну, поправил бы меня Поль. Да я и сама порой так думала. Как бы там ни было, Поль никак не мог понять, что я в нем нашла. Считал его заурядным. И слегка туповатым. “Не люблю плохо говорить о людях, но он и правда душка”[16], – я однажды слышала, как он иронизирует, считая, что я в другой комнате. Смотрел на того свысока: работает в отделе маркетинга в “Лафарже”[17], обожает “Властелина колец”, комиксы, гольф и барбекю.

– Помню, – начал он, – когда ты мне сказала, что выходишь за него, я тебя спросил, что тебе в нем нравится. Вопрос по существу, угу. Мне было страшно интересно. А помнишь, что ты мне ответила?

– Нет. Ну, может быть. Даже не знаю.

– Ты сказала, что он надежный.

Он еще спрашивает, помню ли я… Он его вывел в одном фильме. Я разозлилась до чертиков. Стефан на меня три недели дулся.

– “Надежный”, – повторил он. – Заговорила прямо как мама. Могла бы еще сказать “практичный”. Я выхожу за Стефана, потому что он “практичный”. Неказистый, зато практичный.

– Погоди, Стефан не неказистый!

– Ой, да ладно.

– Ё-моё! Поль! – воскликнул Антуан, невольно хихикая. – Мы же не про внешность… Но вообще-то он и вправду так себе. Надо бы ему бороду отрастить, что ли, как у тебя. Борода всем идет.

– Сказал свежевыбритый человек, – заметил Поль.

– Так это потому, что я и так красивый. Мне не нужно бородой скрывать недостатки на лице, как тебе.

– Чего? Это еще что такое? Что не так с моим лицом?

– Ну, не знаю. Странное какое-то. Слишком много кожи.

– Слишком много кожи?

– Ага, чересчур. Но с бородой все норм. Не так заметно. Она маскирует. Вообще-то в этом весь ты. Маскировка.

Ну вот, подумала я. Вернулись в исходную точку. Снова на ринге. Моя попытка их отвлечь ничего не дала. Пожертвовала собой, и хоть бы хны.

– Приму к сведению, – проворчал Поль сквозь зубы. – Обычно ты меня попрекаешь тем, что я все вываливаю.

– Ты про других все вываливаешь, – рявкнул Антуан. – А вот своего не отдашь. Ни-ни. Если и есть тема, которую ты обходишь, так это ты сам. Может, потому что не способен самому себе в глаза посмотреть.

– А может, способен, да мне неинтересно. Или я слишком себя ненавижу.

– Так, – вмешалась я. – Это все очень мило, но все опять свелось к тебе. Я вам сообщаю, что ухожу от Стефана, обрекаю детей на развод, и что? Хватило на три секунды? И опять разговор про тебя. Про твою бороду, про твои фильмы. А теперь еще и про то, как ты себя ненавидишь.

Повисла пауза. Словно я дала звонок к концу переменки. А потом Антуан заявил:

– Я вроде тоже ухожу от своей телки. Ухожу от Сары…

Да черт подери, что за разговор такой? Все лезет по швам. Все рушится. Можно подумать, вся постройка до сих пор держалась на папе. Старая добрая патриархальная семья, как во время оно.

– Сара – это кто? – съязвил Поль.

– Ах-ах, как смешно.

– Постой, – сказала я. – Ты что, собрался сыграть в мужика, который бросает подружку, если та забеременеет? Или это не она ждет от тебя ребенка?

– Она, она, конечно. И да, ровно это я и планирую. Но успокойся, я не дитяти перепугался. И не беременности.

– Тогда чего?

– Просто я хочу пережить все это не с ней.

Эта его фраза пронзила мне сердце. Как у меня с языка снял. И я подумала: что за проклятие поразило вдруг Эриксенов-детей? Почему мы все из кожи вон лезем, чтобы свернуть с прямого пути?

– Раньше надо было думать, старичок, – проскрипел Поль. – Потому что ребенка этого ты заделал ей, именно ей. И назад это не провернешь. Придется тебе смириться.

– Не твоя забота. Я пропадать не собираюсь. Малышу я буду отцом. На все сто процентов. Ну, на пятьдесят.

– Это из-за Лиз? – спросила я. – Ты все еще думаешь о Лиз? Но у нее своя жизнь, сам знаешь. И все это было давно. Она изменилась. Ты тоже изменился. А что, если вы теперь друг друга на дух переносить не сможете? Ерунда какая.

Антуана словно придавило. На этот раз я в самом деле попала по больному месту. По сердечнику реактора. В первую минуту я на себя разозлилась, но черт… Лиз… Когда он наконец переключится на что-то другое? Прекратит рулить, не сводя глаз с зеркала заднего вида?

– Знаете, – заговорил он, помолчав. – Это ведь я его обнаружил, ее отца. Я его первый увидел. Лиз была в доме. У них там все было так классно, игровой зал, зимой там ставили стол для пинг-понга. Она меня попросила сходить в сарай за ракетками. Я открыл дверь и увидел ее отца, он свисал с потолка. Сперва я не знал, что делать. А потом, не знаю почему, решил, что его непременно надо снять с крюка. Это было ужасно. Я обхватил его ноги, чуть-чуть приподнял. Он был холодный. И жутко тяжелый. За спиной раздался голос Лиз, она меня звала через окно: “Антуан! Ты что там возишься? Ты идешь?” Я пролепетал: “Тут… тут одна проблема…” Проблема, кому сказать… Я пытался ее не пустить. Она не понимала почему. Не знаю, что она себе вообразила. Вопила, орала, колотила меня, чтобы я дал ей войти, но не думаю, что ожидала увидеть такое. Да и кто мог ожидать? Собственный отец средь бела дня висит в сарае. Ее обожаемый отец.

Антуан умолк. Вытащил свою электронную парилку и выпустил гигантское облако. Запахло карамелью.

– Тарт татен, – бросил он. – Ваше здоровье…

Я услышала какой-то шум за спиной. Мама. Она стояла в дверном проеме, накинув на плечи плед. Как давно она здесь? Я знаком позвала ее к нам.

– По-моему, мне не хватит духу приготовить ужин, – вздохнула она. – Все, что нужно, в холодильнике есть, а вот куража нет. Но я вообще есть не хочу. А вы голодные?

– Нет, не особо, – отозвался Антуан.

– Это ты своего яблочного пирога налопался, – заметил Поль, кивнув на сигарету.

Мама прищурилась. Она всегда так делала, когда не понимала наших шуток. Так и вижу ее в те времена, когда мы все жили здесь. Она слушала, как мы покатываемся над шуточками, по большей части непонятными, из скетчей и фильмов. Из “Незнакомцев” или “Никаких”[18]. Из Колюша или Пьера Депрожа. Из Мишеля Одьяра[19]. Из “Великолепного”. Из “Рыбки по имени Ванда”. Из “Аэроплана!”. Из “Голого пистолета”. Из “Остина Пауэрса”. Иногда она все-таки переспрашивала, внимательно слушала наши глупости, пыталась понять, что мы нашли в этом смешного, и в итоге качала головой с расстроенным видом.

У меня завибрировал телефон. Стефан. Написал, что доехал и хочет знать, чем я собиралась кормить детей на ужин. Я ответила, пусть откроет холодильник, заглянет в шкафы и что-нибудь изобразит из того, что есть. Пусть считает, что это экзамен на шеф-повара: приготовить изысканное блюдо из самых обычных продуктов. “Вызов принят!” – ответил он и поставил смайлик. Убила бы. Ладно, сказала я себе, скоро все кончится, скоро ты будешь свободна, и представила, как рисую палочки на стене и зачеркиваю их по пять.

Я налила себе еще вина. Мама недоверчиво взглянула на меня – она ни разу не видела, чтобы я столько пила. Я подняла бокал и провозгласила: “За папу!” Антуан тоже поднял бокал. Мама налила себе и протянула бокал вперед. Оставался только Поль. Мы все втроем смотрели на него. Он постоял секунду с немного растерянным видом, потом взял бутылку. “За папу!” – повторила я. И они сказали: “За папу!” Все, включая Поля. Мы чокнулись. Поль звякнул горлышком о наши бокалы, поднес бутылку ко рту. И мы молча выпили.

За стол мы сели часов в девять. Антуан весь ужин сидел в телефоне. Прямо как Эмма. Все время что-то строчил, клал телефон, тот немедленно вибрировал, он его хватал и опять печатал.

– Подружке своей пишешь? – спросила мама.

Он кивнул, но я знала, что это неправда. Подсмотрела, не удержалась. Он писал Лиз. И она ему отвечала, а он жевал лазанью и старался сдержать улыбку. Лазанью принес Поль, сходил за ней вскоре после тоста за отца. Страшно удивился – надо же, в центре открылась итальянская кулинария.

– Ничего паста, неплохая, – заметила мама. – Но зачем же покупать готовую. Там такие цены заламывают. Я и сама могла сварить. Вообще-то дела у них идут лучше некуда, представляете? За последние три-четыре года тут столько новых семей поселилось. Молодые, с большими зарплатами. Я теперь на нашей улице самая старая. А когда мы только приехали, мы были самые молодые… Все бывшие соседи поумирали. Или в доме престарелых. Ни одного знакомого лица. Я последняя. Новенькие тут дома скупают за любую цену, сами увидите. Да и неудивительно. Что хотите говорите, но тут всегда было очень хорошо. Просторно. Парк есть. И лесок. И супермаркет. Спортивные клубы. Школы вполне приличные. Мы с отцом так себе и сказали, когда я носила Клер. Что здесь хорошо будет вас растить. Пусть и денег у нас таких не было. Пусть и стоило это гораздо дороже, чем социальное жилье, где мы тогда жили. Но мы себе сказали: пусть так. Может, придется затянуть пояса, зато будет своя крыша над головой. И мы купили этот дом. Не самый красивый, но практичный и с четырьмя комнатами. Вы скажете, тесноватыми. Но мы хотели иметь троих детей, и отец уперся: у каждого обязательно должна быть своя комната. Потому что когда он был маленький, дома все друг у друга на голове сидели. У него никогда не было своего угла. Вот об этом он и мечтал, для вас. Чтобы у вас было то, чего у него самого не было. У каждого по комнате. И чтобы вы могли хотя бы школу закончить. И чтобы каникулы у вас раз в году были. За это он тоже держался руками и ногами. Чтобы у вас были каникулы. Помню, когда он купил автофургон, я решила, что он спятил, на нас и так кредит висит за дом, ни на что денег не хватает… Совсем это было на отца непохоже, так деньгами швыряться. Да и вообще чем угодно. Но он уж если втемяшит себе что в голову, его не остановишь. Такой иногда бывал упрямый. Просто медный лоб.