Оливье Адан – Под розами (страница 15)

– Отвел душу, да? – бросил он, стоя с запрокинутой головой. – Ладно. Видимо, я заслужил.

– Ты заслужил чего похуже, – ответил я.

Потом сел в “ауди” и нажал на газ.

На кладбище они приехали через десять минут после меня. Клер вела маму под руку. Поль шагал чуть позади, из ноздри торчала ватка с перекисью водорода. Нос уже слегка посинел.

– Надеюсь, ты его не сломал, – сказала мама. – Что это на тебя нашло?

– Черт, мама. Фак! Всё эта песня. “Нант”. Это было невыносимо.

– Но… но это же отец!

– Что?

– Это отец попросил, чтобы ее включили.

Она взяла меня под руку. Поль взял за руку Клер. И мы двинулись по кладбищу, держась друг за друга, все вместе. Никто больше ни словом не обмолвился про этот эпизод. Мы смотрели, как кладбищенские рабочие опускают гроб в могилу, потом накрывают его десятком роз и несколькими горстями земли. И тут я постепенно понял, что означает выбор отцом для своих похорон этой песни. Тем более что он тоже особо не любил Барбару. Это было единственное его указание, и относилось оно к Полю. Опять к Полю. Или мама лгала, защищая его, что одно и то же.

Я встал рядом с Клер у раковины. Она дала мне полотенце. Я стал вытирать посуду. Поль выстроился справа от меня. Я передавал ему сухую посуду, а он убирал ее на место, в буфет. Довольно быстро у нас образовалась цепь. Клер мыла. Я вытирал. Поль убирал.

– Нет, ты погляди на них, – сказала мама Саше. – Забавно. В точности как когда они были маленькие. Но вы чего, есть же посудомоечная машина.

Клер застыла с тарелкой в руке. Потом прыснула. Она про машину и не подумала. Даже не вспомнила. Но все-таки стала мыть дальше. Мы с Полем тоже принялись за работу. Как в детстве. Папа смотрел телевизор. Мама смахивала со стола крошки и протирала его губкой. Я обожал эти моменты. Потому что мы все были вместе. И нам было хорошо. Я бы отдал все на свете, чтобы вернуть такие минуты.

Стефан с детьми отбыл около шести часов вечера. Завтра им на работу и в школу. Возможно, Эмма и Саша проведут выходные у его матери, уточнил Стефан, это будет зависеть от их расписания. Много ли зададут уроков. Пригласят ли их к приятелям. Ведь жизнь продолжается, несмотря ни на что.

– Да, – отозвалась мама. – Это хорошо, жизнь должна продолжаться. Они юные. Их дед был старый. Это в порядке вещей.

Я подумал: а насколько она включает себя в то, что сказала? Для нее тоже жизнь будет продолжаться? Или она только будет наблюдать ее у других? А потом я опомнился. Жизнь матери не сводится к отцу. И к детям и внукам тоже. Хоть мне и трудно понять, что у нее есть, кроме этого. Трудно представить, что у родителей бывает какая-то жизнь и помимо нас. В этом плане мне по-прежнему десять лет.

“Жизнь продолжается, и это хорошо”. То же самое мне написала Сара несколько часов назад. И добавила: “Уж теперь-то ты должен сказать матери”. В последние недели она раз сто пыталась меня подвигнуть сообщить родителям великую новость, пусть даже отец уже не особо соображал, что происходит вокруг.

– Им будет как бальзам на сердце – узнать, что мы ждем ребенка, – твердила она. – И матери твоей это поможет воспрять духом. Против смерти и болезни есть только одно лекарство – жизнь.

А я все не мог решиться. Вся эта муть про великий жизненный цикл, великий круговорот, один угасает, другой пробуждается, смерть и жизнь в едином течении, радости и горести, рождение и траур – все это не укладывается у меня в голове. Сообщать родителям в таких обстоятельствах, что я скоро стану отцом, казалось мне непристойным. Это как принизить значение того, что свершается. Это как тянуть одеяло на себя. Привлекать к себе внимание. Мне это казалось отвратительным. И до сих пор так кажется, даже сейчас, когда отец “покоится под розами”[14], как пела эта. К тому же теперь спешить некуда. Я жду ребенка, и еще два-три месяца буду ждать. А потом я вспомнил о Лиз. Вдруг она встретит маму и скажет ей? Да. Я так и вижу, как она остановится поболтать с матерью в булочной в центре, коснется ее руки и выпалит со слезами на глазах: “Но вы должны радоваться, у Антуана скоро родится малыш, новый член семьи, это жизнь, надежда, радость, это вас утешит”.

Клер протянула мне последний бокал. Я вытер его и передал Полю. Все это время мама не сводила с нас глаз. Я сел рядом и шепнул ей на ухо:

– Знаешь, я скоро стану папой.

Больше я ничего не сказал. Ни про Сару, ни про сомнения, одолевавшие меня при мысли, что я съедусь с ней, создам с ней семью, ввяжусь в это все по полной. Я свою мать знаю. Едва утихнет первая радость, как она начнет с ума сходить из-за меня и из-за этого ребенка, который, возможно, никогда не будет расти с обоими родителями, или будет, но недолго.

На ее лице появилась слабая улыбка.

– Это хорошо. – Она взяла меня за руку. – Это хорошо. Надеюсь, я буду еще здесь и его увижу…

– Мама! – возмущенно вскричала Клер. – Что ты такое говоришь? Конечно, ты будешь здесь и его увидишь. И еще много чего другого. Ты совершенно здорова. И ты нам всем нужна здесь. Нужна мне. Нужна моим детям.

– Ты даже Полю нужна, – сделал я неуклюжую попытку слегка снизить накал драмы.

– Ой, да ладно… Вы все уже взрослые. А у детей найдется занятие получше, чем волноваться о старухе вроде меня.

Никто из нас не стал ей говорить, что не так уж она и стара. А по нынешним временам даже и вовсе не стара. Мы знали, что это напрасный труд. Знали эту песню. Родители уже давно считали себя стариками. С тех пор как папа вышел на пенсию, с тех пор как у них появились внуки, они вошли в эту роль, сократили поле деятельности, пересмотрели свои привычки в еде и одежде, свой ритм жизни, обеденные часы. Я от этого офигевал. Тогда я еще жил дома, по крайней мере наездами, и мне казалось, что это дом престарелых. Я не сразу понял, что они давно этого ждали. И ждали с нетерпением. Для них это означало заслуженный отдых. После той жизни, что они вели, оба мечтали только об одном – замедлиться, отдохнуть. И чтобы к ним больше никто не прикапывался. Имели полное право. Кто их за это упрекнет?

Мама закрыла глаза:

– Думаю, я вздремну.

– Может, тебе будет лучше в кровати?

– Нет-нет, мне хорошо здесь. С вами. Вы можете болтать, мне не мешает. Наоборот, убаюкивает.

Я увидел себя ребенком, на этом самом диване. Я всегда оттягивал момент, когда пора было идти спать. Обожал засыпать под бормотание телевизора, короткие реплики родителей, болтовню Поля и Клер – им разрешалось ложиться позже, чем мне, потому что они старше, и меня это жутко бесило. Я обожал тихонько засыпать среди тех, кого люблю. Чувствовал себя защищенным. На своем месте.

– Так что, у тебя от нас секретики? – сказала Клер. – Когда это случится? И когда ты намерен познакомить нас с Сарой? Одновременно с младенцем?

– Так, ладно… мои поздравления, пожалуй, – добавил Поль, и в этом был он весь, со своим слегка помятым костюмом циника, этой своей манерой говорить намеками, все от себя отодвигать подальше, напоминать каждой фразой, каждым словечком, кто он такой, как он смотрит на вещи, отцовство для него пустой звук, супружество тоже, про любовь вообще речи нет, семья идет нафиг. Да и работа и родина, если на то пошло.

Он потрогал свой нос, приобретавший постепенно фиолетовый оттенок, словно бессознательно боялся, что я ему опять заеду. В эту минуту мама захрапела. Мы молча смотрели на нее. Она спала уже крепко, бледная, худая, с заострившимися чертами даже во сне. Клер знаком велела нам подняться и показала на дверь в сад:

– Ей надо отдохнуть. Если мы тут будем сидеть, мы ее разбудим.

Мы вышли на террасу. Вечерело, но было еще тепло. Лето в этом году затянулось, захватило даже октябрь. Чуть раньше, под вечер, я отпустил шуточку про великую пользу кондиционеров, и Эмме это совсем не понравилось. Она была из тех молодых, что с молоком матери впитали идею грядущего коллапса, с утра до вечера думали о нынешней климатической катастрофе и пребывали в убеждении, что лет через десять – пятнадцать земля станет необитаемой, а старые мудаки вроде меня лишают их будущего. Короче, так мне объяснила Клер, когда ее старшая дочь в негодовании вылетела из комнаты. Я отнес это на счет выпавшего нам всем испытания, но Стефан меня разубедил: она всегда такая, по всем вопросам, скоро вообще ни над чем нельзя будет посмеяться. Пока мы с Клер слушали соображения Стефана насчет поведения моей племянницы, я сказал себе, что теперь все покатится быстро. Что мы со страшной скоростью переходим из разряда молодых мудаков в разряд мудаков старых. А некоторые туда попадают и без перехода. Когда-то я в полном смятении прочитал некое исследование, где было показано, что, вопреки ожиданиям, для большинства современной молодежи главными ценностями выступает семья, порядок и религия. Наверняка таких, как мой брат, от этого дрожь берет.

Я плюхнулся на папин стул. Клер уселась напротив, а Поль, отойдя подальше от террасы, закурил, притворяясь, что изучает огород, состояние газона, растения. Как будто ему хоть когда-нибудь было до них дело.

– Хоть в футбол можно поиграть наконец, – усмехнулся он.

Я пропустил эту очередную провокацию мимо ушей. Конечно, папа всегда строго-настрого запрещал играть в мяч в его саду: не для того он весь год убивался с газоном, растил розы и кабачки, чтобы мы тут все изгадили. Но зачем опять это вытаскивать на свет божий, даже в порядке иронии.