Оливье Адан – Под розами (страница 14)
Я смотрела, как мама поднимается по лестнице. И у меня вдруг возникло чувство, что ей недолго осталось. Что одна она не продержится. Что когда папу похоронят, в ней что-то сломается. Как у тех птиц, которые умирают, когда гибнет их половинка. А потом я взяла себя в руки. Какая нелепость. Родители всегда были как бы одним целым, мне трудно представить мать без отца. Но она вполне способна это пережить. Это ведь главная ее черта – способность выдержать все.
Немного погодя спустился Стефан с детьми. Ирис надела юбку наизнанку. На Саше заляпанный пуловер. А Эмма заявила, что не нашла колготки. Физиономии у всех троих похоронные. Хоть тут не подкачали. Я знаком велела им следовать за мной, и мы снова пошли наверх.
Сцена вторая
Антуан
Дверь закрылась, и мы наконец остались одни. Брошенные бокалы на столе. Бутылки из-под шампанского – все употребили, что такое мы праздновали, интересно знать? Картонные тарелки с россыпью крошек от птифуров и лотарингского киша, ленточками сала от холодного жаркого, мазками майонеза. Мама прилегла на диван и закрыла глаза. Эмма тихонько гладила ее руку. Она весь день проплакала. Для нее это первые похороны. И, как назло, ее любимого дедушки. Без всякой подготовки. Свалилось на голову сразу все. Слезы. Гроб. Яма. Горсти земли. Речи. Возмутительный бред, выданный священником, – типа ему там теперь хорошо, может, даже лучше, чем раньше, он в свете Божием и еще невесть что. В свете Божием, мать вашу, он в земле, его черви ждут.
Свои первые похороны я прекрасно помню: хоронили отца Лиз. Сплошной ужас, потому что все было противоестественно. Его возраст. То, как он умер. Дети, которых он оставил сиротами. Вдова, на которую все смотрели косо, как будто она была в чем-то виновата, как будто на нее сердились, что она не смогла помешать. Уже в тот день Эрик лучше, чем я, понимал, как вести себя с Лиз. Словно откуда-то знал. Нужные слова. Жесты. Манеру держаться. А я был раздавлен, без сил, ни на что не способен.
Клер заняла пост у раковины и принялась мыть посуду. Глаза распухшие, косметика потекла. Она постарела на тысячу лет. В саду я увидел Поля. Он курил и прослушивал голосовые сообщения, прилип ухом к телефону. Еще легко отделался, подлец. Такого я не ожидал. Думал, с ним никто разговаривать не будет. Или даже прогонят его, почему нет. Но все вышло не так, как я себе представлял. Наоборот, все к нему подходили, здоровались. Подходили поговорить. Выразят соболезнования – и пошло-поехало. Тяга к знаменитости, даже такой относительной, оказалась сильнее всего. А каков на самом деле такой-то? А такая-то ничего себе, она что, сделала пластику носа, лба, щек, сисек, нет, вы уверены? А что новенького вы нам готовите? И конечно, он вежливо, как ни в чем не бывало отвечал всем этим людям (которых поливал дерьмом весь фильм, всю пьесу) на похоронах отца, которого бросил на растерзание публике, выставил скотом и фашиком. Свинство какое.
В траурном зале именно он ходил с мамой прощаться с покойным, пока гроб не закрыли крышкой. Клер сразу сказала, что не сможет – бессмысленно, она и не такого навидалась в больнице; я ее не осуждаю, я тоже в последний момент сдулся, и пришлось к этому пристроить Поля. Мне это показалось мелочью, однако совершенно неуместной: когда я увидел, как они выходят под ручку и брат, образцовый и преданный сын, поддерживает мать, мне захотелось броситься на него с кулаками. Клер положила мне руку на плечо. Я чувствовал, что она поняла. Села со мной в машину, чтобы меня успокоить. Мы поехали в церковь. Стефан с детьми на своем “рено-сценик”, а Поль вез мать на папином “пежо” – она уже давно не водила сама, и я подумал, как же она теперь будет обходиться, если придется поехать к врачу или куда-то еще за город. Не говоря уж о закупке продуктов. Возьмет такси, ответила Клер. Закажет доставку, если нужно. Поль купил ей планшет и научил им пользоваться. Меня это резануло, не знаю почему. Почему еще и это добавило нервотрепки.
Когда мы вышли из машины у церкви, меня чуть удар не хватил. На паперти собралась небольшая толпа – папины бывшие коллеги, соседи, последние живые родственники. Я всех обошел и с каждым поздоровался. Приехали несколько кузенов, которых я давно не видел. Я их поблагодарил, что дали себе труд до нас добраться. А потом я наконец направился к ней. К Лиз. Она пришла.
– Не стоило, – сказал я.
– Нет, стоило. Именно что стоило. Я твоих родителей всю жизнь знаю. И сталкиваюсь с ними время от времени. В центре города. В парке. Иногда перекидываемся словечком. Они мне рассказывают, как у тебя дела. Твой отец всегда мне говорил что-нибудь приятное…
– Ты ему всегда очень нравилась. По-моему, он в тебя втрескался.
– И не говори… Причем он стал обаяшкой, в своем роде. В детстве, признаться, я его стремалась. Глаза волчьи, все время молчит, такой холодный, сухой, испугаешься тут. Смешно, но с годами он заметно смягчился. Что-то в глазах появилось. Иногда у него такой вид был, как будто он совсем в отключке, забавно.
Странно, что она так говорит. Мне и в голову не приходило, что папа мог наводить на нее такой страх. “Стремать”, как она выразилась. В первую секунду я на нее рассердился. А потом она улыбнулась и потрепала меня по плечу. Глаза у нее блестели. Какая она красивая. И трогательная. Мне захотелось ее поцеловать, прямо здесь, сейчас. Теперь я разозлился уже на себя. Что за мысли в такую минуту. И вообще, что за мысли. Так и не отлип от нее за все эти годы. Не способен двигаться вперед.
– А я скоро стану папой, – сказал я, как будто для разрядки. – У меня будет ребенок.
– Да? Ну что, круто… Мои поздравления.
Она первый человек, кому я об этом сказал. С самого начала под предлогом пресловутого срока в три месяца убедил Сару пока оставить это между нами, даже ее родители не в курсе, даже лучшая подруга и сестра. И вот вам – первой об этом узнает Лиз. Черт-те что. Объявить об этом своей бывшей, той, которую никак не выкинуть ни из головы, ни из сердца, притом в день похорон собственного отца.
– Но не знаю, надолго ли у нас с его матерью. Ну, не то чтобы мы это планировали. Попытаемся, но ты же знаешь, как бывает…
Нет, со мной что-то не так. Зачем я ей это все вывалил? Сигнал подал? Типа: если ты захочешь, я свободен. Я твой. Только позови. Отличный план, правда? С будущим младенцем на руках. Только этого тебе не хватало, конечно.
– А ты как? – спросил я. – Все хорошо? Как работа? Семья?
Она кивнула, но больше ничего не успела сказать. Двери церкви открылись, и все потянулись внутрь. После я ее не видел. На выходе нас с матерью, братом и сестрой перехватила родня, бывшие коллеги, соседи. Наверное, ушла незаметно, решила, что так надо, ведь в приглашении было сказано, что погребение состоится в узком кругу близких. Это не значило ровным счетом ничего. Каждый волен был это толковать по-своему. Так или иначе, она сочла, что не входит в этот круг.
Чуть позже она прислала мне эсэмэску. Писала, что отпевание ее растрогало, что все ее мысли со мной, желает нам всем “сил и нежности”. Я перечитал сообщение несколько раз. Как будто в нем мог быть скрытый смысл. Оно было трогательное, хотя отпевание, нет, уж простите, таковым не было. Противно было слушать подлеца священника, как он говорил об отце, которого в глаза не видел. Противно было слушать, что он несет. Я сам себе был противен, потому что мне не хватило сил встать перед всеми и сказать пару слов о папе. Противна Клер, всего-то прочитавшая три невразумительных стихотворения. А больше всего противен Поль, запустивший Барбару[13]. Голос певицы раздался без всяких предисловий, но я сразу понял, что это его просьба. Чья ж еще? И конечно, надо было ему выбрать “Нант”. Песню, где она слишком поздно приходит к постели отца, с которым порвала. Я не выдержал, вышел из церкви. Нет, ну какая же мразь. Песня эта о невозможности прощения, но достаточно хоть чуть-чуть интересоваться Барбарой, чтобы понять подтекст. Это вроде “Черного орла”. Отец же ее изнасиловал, мать вашу! Каким же уродом надо быть, чтобы притворяться, будто он, Поль, про это не знает? Что он сказать-то хотел? Строит из себя “я простил отца, но было слишком поздно”, притом что прощать было нечего. Это ему надо прощения просить. За свои говенные фильмы. За идиотские пьесы. За долбаные интервью. И вишенка на торте – он как бы косвенно сравнил отца с отцом Барбары. С тем, кто изнасиловал собственную дочь. Я вообще ее всегда на дух не переносил. В детстве, дома, это была пытка. Весь этот музон для старичья, который слушали Поль и Клер. Как будто припозднились лет на тридцать. Лео Ферре. Брель. Жан Ферра. Жан Ферра… Ну и мудянка! Я даже Брассенса терпеть не мог. Врубал “Нирвану” на полную мощность, чтобы заглушить это все.
Я смирно дождался, чтобы все разошлись. Смирно дождался, чтобы машина Стефана с детьми выехала с парковки. Чтобы мама уселась в папин “пежо”, пока Поль курит последнюю сигарету. Чтобы Клер уселась справа от меня в моей тачке. Сказал ей: я на секунду, сейчас вернусь. Вышел. Зашагал прямо к Полю, который затаптывал окурок. И заехал ему кулаком по морде. Он вскрикнул, закрыл лицо руками. В машине закричала мама. Душераздирающе. По-звериному. Отчаяние в чистом виде. А Клер бросилась к брату. Отвела его руки от лица. Из носа текла кровь. Рот кривился от боли. Она достала из сумки платки, вытерла его, как могла, как сестра в его последнем фильме. Поделом ему. Кровь все равно текла. Она велела Полю прижать к носу бумажный платок и никуда не уходить, она сейчас придет. Я видел, как она побежала в аптеку. Поль в упор смотрел на меня. На губах у него заиграла страдальческая улыбка.