Оливер Стормс – Забытая мелодия (страница 3)

Дождь припустил с новой силой, и в повисшей тишине стало слышно, как он стучит не только в крышу и окна, но и в тазы и ведра, которые Рокси расставила под протечки на втором этаже. Непривычно домашние запахи проникали из кухни в соединенную барной стойкой гостиную, и электрический свет бездушно освещал комнату, в которой давно не чувствовалось дыхания теплоты.

Мэгги стало холодно, но примитивная система отопления дома на сей раз была совершенно ни при чем.

А вот взгляд Рокси, той самой Рокси, которая без единого вопроса переехала к ней в день кончины Рика, а потом за ручку водила ее на работу и обратно, когда Мэгги не могла оставаться одна, и по первому же зову всегда появлялась рядом и всегда за одну секунду находила лучшее решение для всех возникающих на свете проблем, заставил ее поежиться.

Несколько минут не было слышно ничего, кроме пыхтения чайника, тиканья больших уродливых часов в гостиной и непрерывного шепота дождя, настырного и негромкого, как ответственность взрослой жизни.

Иногда Мэгги забывала, что Рокси не просто ее подружка, на которую она всегда может положиться. Рокси была тимлидом в крупной компании, руководила большим отделом, а помимо этого считалась лучшим руководителем по разрешению конфликтов сотрудников и сложных ситуаций внутри компании.

Вот только она редко проявляла свои рабочие таланты с Мэгги, поэтому каждый раз ей казалось, что она знакомится с какой-то новой гранью неизменно незаменимой Рокси.

Все ее слова попадали в цель, и что делать с этим, Мэгги еще не знала.

И пока она мучительно пыталась наскрести хоть слово в свое оправдание, Рокси гневно буравила ее взглядом. А потом они обе вздрогнули, потому что рядом громко и от души чихнул Малыш-Плотник.

Все сразу стало обычным. И чайник просто закипал, а не служил пыхтящим укором, и дождь был просто погодой, не совсем кстати добавившей забот, и часы были просто часами, которые отсчитывали время.

Чувствуя повисшее напряжение, Малыш-Плотник неловко застыл в центре гостиной.

– Вы молчали, и я пришел есть десерт, – осторожно произнес он. Малыш-Плотник все свои фразы говорил осторожно, словно ожидал наказания.

По скудным обрывкам информации, которыми делилась с нею Рокси, Мэгги подозревала, что долгое время так действительно и было. По этой же причине он всегда сутулился, наклонял голову, чтобы казаться более незаметным. Он вообще не рассказывал о себе и говорил что-то вслух только тогда, когда не видел другого выхода.

Иногда Мэгги и впрямь забывала в своем бессилии, что сложно в этой жизни бывает вовсе не ей одной.

– Я… Рокси… я правда… – открывая и закрывая рот, Мэгги силилась найти слова, но не смогла и только молча наблюдала, как Рокси сервирует десертный поднос уверенными точными движениями.

Рокси ориентировалась на кухне лучше, чем она сама. И гораздо быстрее. Поэтому Мэгги вместе с подошедшим Малышом-Плотником смотрела на Рокси, бессильно опустив руки. И лишь когда поднос был готов, Малыш-Плотник сделал шаг вперед и унес его к столу, чтобы Рокси не несла тяжелое.

Рокси вытерла руки кухонным полотенцем и кинула на Мэгги строгий учительский взгляд.

– О боги, ты смотришь на меня, как ребенок, который боится, что мать уходит на работу только для того, чтобы найти там себе других детей. – Она по-доброму закатила глаза. – Тех, которые учатся на пятерки и всегда убираются в своей комнате.

– И гораздо более благодарных, – кивнула Мэгги, наконец обнаружив свои голосовые связки.

– Магдалейн, расслабься, а? Никто не собирается тебя бросать. Каждому из нас надо периодически вправлять мозги. – Рокси отбросила полотенце и обняла ее коротко и очень крепко. – Особенно тем, у кого поехала крыша.

– Я разложил тирамису по тарелкам! – раздался осторожный голос Малыша-Плотника. Он очень не любил, когда при нем начинали ругаться.

Вторник начался и закончился уже привычно. На Мэгги в очередной раз упало небо, а Рокси пришла и поставила его на место.

Притом в этот раз досталось не только небу.

Горе – штука довольно странная. Всем знакомая, и в то же время все проживают его по-разному. Кто-то сразу бросается в попытки все менять, кто-то отчаянно старается остаться на том же месте. Кто-то хватается за осколки прожитого, а кто-то продолжает ломать все, что осталось, в попытках уйти от боли. Кто-то стремится вперед, мечтая скорее оставить утрату позади, а кто-то замирает в ожидании, когда нести горе в себе станет хоть на какую-то каплю легче.

Глава 2

– Вам очень идет синее, – сказала продавщица, когда Мэгги зависла перед вешалками, разглядывая два примеренных платья.

Мэгги не кривила душой, когда говорила Рокси, что ей нечего надеть. Гардероб за последние два года свелся едва ли к паре комплектов, которые она комбинировала и заносила уже почти до негодности. Отчасти потому, что у нее изначально не было слишком много одежды. Большую часть нью-йоркских нарядов она так и не забрала из кладовки снимаемой подругами квартиры.

А потом и вовсе стало не до обновок. Сама мысль о том, чтобы прихорошиться, казалась Мэгги предательством. Как ей вообще было думать о своем отражении в зеркале или о том, какой ее видят другие, когда Рик умер, а она осталась одна и влачит жалкое непосильное существование в маленьком полузнакомом городке?

Но сегодня вечером предстоял выход в свет, и непонятное желание вместе с объективной необходимостью привели ее после работы в торговый центр.

– Я ношу только черное, – покачала головой Мэгги, переводя взгляд с одного платья на другое.

Дело было не только в трауре. Долгие месяцы, когда у нее не было сил выходить из дома, не могли не сказаться на том, как она выглядела. Черный лучше всего скрывал изменения, из-за которых она с трудоммогла терпеть свое отражение в зеркале.

– На мне не смотрятся другие цвета.

– Но вы же померяли синее, – не согласилась продавщица, по-хозяйски встряхивая вешалки, чтобы расправить складки. Ткань замерцала в ярком свете промышленных ламп. – И видели, как оно сидит. Вам очень идет этот цвет. И оно не такое приталенное, как черное, если вы беспокоитесь о фигуре.

Мэгги недовольно покосилась на немолодую, добродушного вида женщину. Она была похожа на типичную продавщицу из типичного ромкома, которая произносит нечто важное для главной героини, чтобы та бросила все дела и понеслась через весь город в объятия главного героя. Мэгги даже грустно стало, что в ее случае судьбоносность сводится к простому отсутствию привычки снимать с вешалки размер побольше.

Хотя вот одета продавщица была отлично. Умело и очень со вкусом, и поэтому тот факт, что до модельной внешности ей было далеко, выглядел в итоге скорее преимуществом, чем недостатком.

В итоге Мэгги взяла и купила оба. Не каждый день удавалось подобрать сразу два платья, и Мэгги остро не захотелось расставаться ни с одним. Красивый бумажный пакет с ленточками вместо ручек тоже показался неожиданно радостным. Как будто она получила его в подарок, а не купила со своей весьма многострадальной кредитки.

Почему Мэгги решила в итоге пойти на вечер памяти Рика, сказать было сложно. Возможно, дело было в очередной бессонной ночи в разобранном доме, или в воззваниях Рокси, или в обещании Генри, что ей ничего не придется делать, кроме как прийти.

Скорее дело было в работе.

В таком маленьком городе, как Саммер-Спрингз, найти работу в получасе от дома считалось огромной удачей. В основном жители здесь каждый день отправлялись работать в другие боро – самоуправляемые районы – или же вообще в Нью-Йорк. Когда они с Риком переехали, Мэгги быстро поняла, что сохранить ее любимую работу в нью-йоркском отеле не получится. Сменный график не сочетался с долгой дорогой, затраты не окупались, да и Рик считал, что раз уж менять образ жизни, то сразу целиком, а не по частям.

И он же помог ей найти место. У нее же был опыт работы в школе, а городская школа, в которой он учился вместе с братом, как раз искала административного ассистента. А когда Мэгги возразила, что большая часть усилий ее взрослой жизни направлена как раз на то, чтобы строить карьеру где-нибудь кроме школы, Рик напомнил ей, что у них двоих есть собственные большие планы.

– Не расстраивайся, – сказал он, нехарактерно легкомысленно пожав плечами, когда в первый рабочий день Мэгги одевалась и чувствовала себя так, словно застегивала на собственной шее рабское ярмо. – Мы же оба знаем, что это ненадолго.

План был простым. Уходить в декрет с рабочего места казалось значительно разумнее, чем будучи домохозяйкой. Она уделит немного времени школе, а потом они с Риком родят ребенка, и все остальное станет уже неважным.

В школе никому не нужно было знать, что она вообще не собиралась выходить из декрета.

Потом все их с Риком планы превратились вместе с ним в пепел – а работа осталась. И Мэгги так и не любила ее с каждым днем все сильнее, отчаянно и упрямо, и ругала себя за то, что пока учебные семестры пробегали один за одним, она так и не смогла найти в себе сил что-то изменить.

А сегодня в школе случился очередной аврал: один из учителей по ошибке загрузил результаты тестов в неправильную базу данных, и, когда решалось, кому оставаться на работе допоздна, одна из коллег Мэгги, снисходительно хмыкнув, заявила, что «раз у Магдалейн никогда никаких планов на вечер нет, пусть она и остается».