Ольга Ворон – Кошь-Мара (страница 6)

— А теперь, — выдохнула я. — Давайте посчитаем. Итак… В этой сказке было… Сколько героев? Мама, Красная Шапочка, Бабушка, Серый Волк и Охотник, получается…

— Пять! — вытянул ладонь почти под потолок молодой папаша в дальнем ряду. И тут же зарделся так, что и при хилом свете подвесной керосиновой лампы, стало видно. И сильнее прижал к себе хмуро сопящего малыша.

— Правильно. А сколько бы их было, если бы Охотник пришёл не один, а с товарищем?

…

Последний урок — чтение — закончился уже ближе к полночи. Стараясь не шуметь, люди быстро покидали подвал. Уходили через лаз, выходя на уже тёмную улицу, где объективы не могли точно определить их. Я задержалась, стирая со стены последние буквы.

— Варвара Николавна? — молодой человек, с уже спящим ребёнком дошкольного возраста на руках, стесняясь, подступил ближе. — Вы меня не узнаёте?

Я пригляделась, но нет, в свете тусклой лампы черты не казались знакомыми.

— Я Стёпа! Сын Людмилы Тимошиной! Она Ваша была в этой… как её… школе!

— Ох…

Как можно было не понять?! Этот яркий румянец, вспыхивающий словно спичка, при любом стеснении! Эта сивая колючая чёлка — что у него, что у маленького на его плече! Как же я так…

— Помню Люду, помню! — всплеснула я руками — Как она? Поди уже первая категория доживания?

— Померла, — чуть поджал губы Степан. — Давно уже. Почитай, как раз, в год, когда Мишаня родился, — и глазами указал на сивую макушку мирно спящего на плече ребёнка. — Тогда ещё лето было такое… Асфальт плавило.

— Значит, шесть лет, — посчитала я. — Давно, да… А сам ты как?

— Живу, — улыбнулся парень. — Девку нашёл, другую. В замен его мамки. Мамка-то его померла. Как вышла на работу, как положено, на третий день после родов-то, так её и обескровило досуха, вот и… Нужно было кормилицу искать — я и нашёл. А девка хорошая — решил и женой сделать. Сейчас вот дома она со вторым, со своим, сидит, а я сюда. Прослышал, что тута тепереча секты детолюбов место, вот и… А я давно хотел прийти — мать всё говорила, иди да иди, послушаешь, жизни научишься поболее, чем у попов… Она много знала, мамка-то! И без пальцев считала, и бумагу марала закорючками, и даже потешные сказки иногда ночью рассказывала, складные такие, как частушки, только больше грустные или о любви…

Я бледно улыбнулась:

— Стихи.

— Во-во! Она тож так называла. Поинтереснее визуатора было. Странные слова да вроде как похожие концами. Вот я и решил — в секту к детолюбам. Стихи слушать. Как в детстве. А то я слушал, а сын мой, получается, уже и не услышит…

Он окончательно смутился и поправил ребёнка, во сне сползающего с широкого отцовского плеча. И такая любовь сквозила в заботливых ладонях, в мягком касании, что мне защемило сердце. И глаза, поди, стали красными.

— Хорошо, Стёпа, — улыбнулась я. — Будут вам и стихи. А сейчас иди, скоро и мне уходить уже.

Степан блеснул в темноте застенчивой улыбкой и, крепко прижимая к себе спящего сына, ушёл к лазу. А мне осталось стереть со стены последние буквы. «Аз буки веди…»

…

Сразу от магазина дорога на выход из гетто вела налево, а к тайному лазу — направо. Его давно уже разведали, да вот — не пользовались. Такими выходами можно воспользоваться лишь раз, пока охрана дремлет, а потом уж и не получится — быстро найдут и зальют бетоном. Сегодня, получается, и наступил тот самый — первый и последний раз.

Подхрамывая на больной ноге, насколько возможно тише и быстрее, задворками служб, где чаще всего нет камер слежения, пробралась до мемориала Свободы. И замерла, вжимаясь в стену и усмиряя дыхание.

Здесь всё оставили, как тогда, в далёком две тысяча четырнадцатом году… Как застала нас бремя новой эры, так и замерло тут время. Тогда уже не первый год правительство пыталась проводить мягкие реформы, расформировывая образование, здравоохранение, армию, производство… Но у них не получалось — здравый инстинкт самосохранения в обществе не допускал страшного. Как мы говорили тогда — жестокость законов компенсируется необязательностью их исполнения. И наши тогдашние правители — законно избранные продавцы российской земли — долго пытались уговорить своих новых хозяев, что бы преобразования оставались мягкими, постепенными. Но те не могли ждать. Спустя всего год за последней реформой образования Правительство Российской Федерации подписало капитуляцию в холодной войне. Так неожиданно мы все, без войны, без поражения, оказались вдруг присоединенным Штатом Россия, с правами рабочего посёлка. И первое, что сделали новые хозяева страны — запретили детолюбство. В России она, как известно, была профессиональным заболеванием очень большой социальной отрасли.

— Варя?

Влад встал рядом. Такой же бледный, с воспалёнными уставшими глазами — не легко ему даются эти дни.

— А здесь ничего не изменилось, — прошептала я.

Всё также лежал в руинах квартал, в котором точечно бомбили школу, отказавшуюся от прекращения деятельности. Тогда в ней осталась вся немногочисленная братия учителей и директор. После налёта их уже не смогли найти — видимо, прятались в подвалах, и завалило намертво. А мы… Владик тогда пришёл за мной как раз в тот момент, когда, зная, что ответом на наш ультиматум стало решительное «нет», мы выпроводили из школы всех детей и сели в кабинете директора думать, что же делать дальше. Мы были настроены решительно. Влад забежал в кабинет, швырнул шапку на стол и заорал на всех, что мы сумасшедшие, что на нас натравили авиацию, что нужно уходить… Но мы тогда решили остаться. И обессилив, он рыдал и кричал, что так мы ничего не добьёмся, что невозможно объяснить новым ценность старого. Но мы не слушали. Наверное, потому что ещё не верили, что всё кончилось… И тогда он решил спасти то, что ему было дороже всего. Меня.

Тогда школа была старенькой, требовала ремонта — протекала крыша, скрипели полы, и со стен валилась штукатурка, но мы всегда старались подлатать её к первому сентября. Тогда она была ещё живая, мы чувствовали её дыхание, а теперь… А теперь вокруг блоков обгоревших руин высился колючий заслон — сюда иногда от церковных властей на благие пожертвования привозили на экскурсии от заводов рабочих, чтобы рассказать о пагубном вреде древней секты детолюбов-педагогов, поклоняющихся монстрам, требующим детских страданий, и повысить бдительность граждан перед этой страшной бедой человечества, отнимающих детей и приучающих их к боли напряжённого разума.

Я грустно усмехнулась и, как в девичестве, тряхнула головой:

— Пошли, что ли!

Мы двинулись вдоль колючего забора, обходя по периметру территорию. Тут не было камер. С чего им быть? Этот уголок мира давно стал музеем под открытым небом, он умер, стоял как памятник и людей сюда сгоняли насильно, чтобы показать эту мерзость и, как слепых котят, научить, что значит лоток. Но мы шли добровольно.

За поворотом увидели и Константина и Лизоньку. Они уже почти все ряды проволоки прокусили, чтобы открыть проход. Больше ничто не сдерживало нас, ничто не стояло на пути к прошлому. Для всех оно было мёртвым, это прошлое, потому его никто не охранял. Но мы знали, что это не так… Оно было живым. Просто те, кто уничтожил знание, никогда и не чуяли жизни в его Доме.

Мы ступили с чистого асфальта на раскуроченную землю и вдохнули. И сразу ощутили запах боли. Запах гари. Запах трупов. Его не было, нет — столько десятилетий уже прошло! — но мы знали, что он ещё тут. Как тут все, кто погиб. И тот, кто скоро должен погибнуть.

— Туда, — дрогнувшим голосом позвал Константин и схватился за горло, давя тяжёлый комок, вставший между сердцем и языком.

Я взяла за руку Лизоньку — в темноте ночи он ничего уже не видела, — и повела её за собой по обрушенным балкам и остаткам кирпичной кладки. Выверяя каждый шаг, чтобы и самой не оступиться нещадно разболевшейся ногой, и подружке — бывшей учительнице русского языка — не упасть. Мы перелезали через завалы и у меня подкашивались колени, когда вспоминала о том, что мы ступаем по бывшим жилищам, когда-то окружавшим школу, по домам, из которых так и не успели выбраться люди. И по тому, как прерывисто дышала за спиной Лиза, я знала, что она думает о том же.

А потом вдруг развалины домов кончились — мы вышли на бывшую спортивную площадку. Она до сих пор оставалась завалена осколками домов, раскатившимися слишком далеко, но на ней росла трава. Уже жёлтая, но всё такая же тонкая, лёгкая, удобная, чтобы играть детишкам в футбол. Теперь тут играли разве только дикие собаки.

Ещё чуть и мы были рядом со школой. Обгорелые обломки, уже кое-где занесенные пылью, на которой тонко колыхались почти невесомые растения. А где-то, сквозь щели, прорастал густой бурьян или высилось тонкое, изогнутое деревце.

— Ты чуешь? — тихо спросил Владик, подходя.

— Да.

— Он там! — подняла руку Лиза. Она даже закрыла глаза и отвернулась, чтобы точно понять направление. И не зрение вело её.

— Попробуем через подвал? — крякнул Константин.

Других возможных ходов всё равно не было. Но вспомнив, что тут когда-то остались люди… Было страшно сделать первый шаг к старому входу.

Но всё оказалось ещё сложнее — дверь привалило блоками. Мужчины долго кряхтели, пытаясь сдвинуть хоть на немного каменную балку, но та не поддавалась. Но под балкой оставался проход и может быть…