Ольга Ворон – Кошь-Мара (страница 5)
Откинувшись на спинку, я бездумно смотрела на листья тополя, золотистой кроной прикрывающие меня от неба. Тополей когда-то в нашем городе стояло много, а теперь остались только здесь. Да и других деревьев оставалось мало. В своём районе я их уже не видела, но по визуаторам на улицах часто показывают деревья из оранжереи Губернатора и аллею клёнов с площади имени Великого Присоединения.
— Варьюшка? — дребезжащий старческий голос выдернул меня из задумчивости.
Я открыла глаза и поднялась, чтобы сразу оказаться в крепких подрагивающих от волнения объятиях. Мы смотрели друг другу в лица, боясь упустить каждую новую морщинку, любой новый знак приближающейся кончины.
— Владик…
Друг мой сердечный.
— Варьюшка!
Я обернулась. С другой стороны подходил, с силой опираясь на трость, Константин. Он вовсю улыбался и держался ещё молодцом, не смотря на свой предельный возраст и часто бьющий тремор от тяжкого недуга.
— Костя!
— Лиза!
Всё так же прямая, с нескрываемо гордой осанкой и изящной талией, но ослепшая настолько, что ходила с белой палочкой и в огромных прошлого века очках. Она подобралась к нашей общей скамейке с другой стороны и, ощупывая спинку, аккуратно присела на краешек. И, как обычно, тихо по-домашнему улыбнулась.
А вот Игорёк так и не пришёл. А, значит, уже не придёт. Как и многие теперь…
Мы обнимались и чуть слышно делились комплементами, безбожно обманывая и обманываясь, что выглядим неплохо для своих лет, что наше поколение ничто не сломает, что всё пройдёт и будет лучше. Сели на скамейку, взялись за руки — морщинистые, сухие, дрожащие. Смотрели друг на друга и вокруг, силясь проморгаться, чтобы не заплакать.
Выудив из дальнего кармана комбинезона платок, Константин обтёр лицо, и, вздохнув, начал наше собрание.
— Уважаемые коллеги… Позвольте напомнить вам, что сегодня мы собрались почтить память погибших наших товарищей… Каримова, Платонова, Филатову, и тех, кто был с ними в их последней битве. Предлагаю минуту молчания.
Мы поднялись со скамейки и встали лицом к озеру, почти задевая макушками за низко провисшие ветки…
Когда-то озеро славилось чистотой, и по нему можно было прокатиться на лодке или катамаране. А по берегам стояли киоски, и в них любой мог купить мороженое или сахарную вату, полакомиться котлетками на булке или свежевыжатым соком. Теперь раскрошившийся асфальт и бетон настолько покрыли все поверхности, что и просто прогуляться стало сложно. Да и вода озера давно заболотилась, начав дурно пахнуть. Тут убирались только оппозиционеры — кто по своему желанию, а кто в наказание за мелкие поступки. Но последние годы оппозиция состарилась, и стала тихой, неприметной — наказывать не за что. Ну и ослабли слишком, чтобы часто проводить субботники. Вот и…
О чём же я думаю-то… Об озере, о берегах, об оппозиции. А надо о них, героях невидимого фронта, что десять лет назад до конца держали линию последней обороны. Их выслеживали долго — больше года они работали в нашем районе, продолжая дело предков, — но однажды окружили и… Живыми никто не сдался. Только детей успели выпихнуть, и закрыться в подвале. Потом их взорвали. Я тогда как раз на приёме у дознавателя была, допрашивали меня по поводу детолюбных наклонностей, не общалась ли с детьми, не вступала ли в переписку с несовершеннолетними, не пропускала ли приёма таблеток… А когда по визуатору в кабинете стали передавать срочные новости, дознаватель включила звук и кивнула мне на экран: «Вашего брата изловили, глянь!». И я смотрела, прикипев к экрану, и силясь не расплакаться. А диктор бодро вещал о том, что в городе уничтожен последний рассадник извращенцев. По всему экрану просматривались руины, зловонные тонкие дымки ещё вились над трещинами между блоками, и кое-где камера выхватывала куски окровавленных тряпок и остатки тел. Я смотрела и с ужасом понимала — действительно, последний… Уже тогда я знала, что большинство смирилось, пьёт таблетки и больше не приближается к детям. Как и я сама тогда. А дознаватель вдруг выключила звук, отбросила переключатель и зло прошипела: «Ненавижу вас! Детолюбы грёбанные! Сколько ж я промучалась в ваших руках в детстве! Чтоб вас всех так убивали!». И я закрыла лицо дрожащими руками…
Мы стояли и смотрели в озеро. Молчали, и только ветер чуть шевелил листья над головами.
Влад первым заговорил. Внезапно поднял лицо, подставил свежему дуновению, и просто сказал:
— Мне приснился странный сон…
И вздрогнули все.
Сразу сжалось сердце от предчувствия страшной боли. Да, сон. Был сон.
И Влад понял, всхлипнул, опуская голову, и его губы задрожали:
— Вот, значит, как…
Мы снова сели на скамейку, и долго молчали, глядя на пожелтевший и проржавевший мир вокруг. Такой же обветшалый, как мы, такой же никчёмный. И уже не знаю, что дёрнуло изнутри, но я вдруг сказала:
— Нужно идти…
Влад взял меня за руку и сжал её ласково и трепетно, улыбаясь дрожащими губами.
— Варя дело говорит, — хрипло кашлянул Константин — Нужно. Предлагаю не откладывать. День-два — и кто-нибудь из нас не сдержится, сорвётся. Предлагаю сегодня в ночь.
И никто не отказался. Не сказался больным и немощным, старым или занятым…
Владик проводил меня до моего выхода из парка. Мы долго стояли в тени большого визуатора, расцвечивающего мир красками рекламы новшеств. Стояли молча, он просто держал мои ладони в своих, и нам не о чем было говорить. Всё уже давно сказано. Когда ещё можно было говорить. До того, как впервые пришли в город танки и нас выгнали из школы на спортивные площадки и сказали — всё. Потом им приходилось делать это ещё не раз, пока новое правительство не приказало взрывать здания…
А потом мы расстались. Просто расцепили руки и я, опустив голову, тихо посеменила по проспекту Буша в сторону дома. А Владик остался в парке. Знаю, что смотрел в след, а, когда меня скрыли здания, ушёл в другую сторону — к себе в гетто.
Пока добралась до своего квартала, солнце раскрасило медными бликами стёкла старых зданий и к своим домам потянулись работники второй смены. Третья уже к этому времени покинула квартал. Я долго стояла в числе прочих между двумя колючими заборами, сужающими очередь до одного человека, перетаптывалась, с трудом умеряя боль в колене, пока пришло и моё время привычно сунуть в окошко блокпоста свой социальный жетон. А потом — всего двести метров по прямой, через заросший брошенный гаражный массив и — дома.
Поднялась на второй этаж, толкнула дверь — давно уже не запирала — и, зайдя, села на табуретку прямо у входа. Так ноги разболелись, что сил не осталось терпеть. Села, начала гладить, шепча про себя древний детский уговор: «У собачки заболи, у кошки заболи, а у меня — пройди». Из лекарств-то дома оставалась только травки, собранные с пустыря возле гаражей, да самогонка, выменянная по случаю почти за бесценок — за томик Дюма, весьма потрёпанный, да не с начала и без конца. Была бы ночь обычной — выпила бы рюмочку, сделала компресс и спать легла, но не получится.
На кухоньке разогрела на плитке тарелку с водой, засыпала туда из пакета социального пайка бульон и сухарики, — вот и ужин. И похлебав немного, поняла, что почти уже готова к сегодняшней ночи — какой бы тяжёлой и страшной она не оказалась. Полчаса провела, сидя на табурете перед часами, глядя, как, вздрагивая, движется стрелка от минуты к минуте, и поглаживая ноющее колено. Когда настало время, с трудом встала и, подхватив клетчатую хозяйственную сумку, вышла из дома.
В магазине меня уже ждали. Охранник у входа не стал спрашивать талон, хоть и видел, что я «доживающая». Сервировщица, раскладывающая в пакеты продукты, не глядя в глаза, украдкой кивнула мне, и занялась другими покупателями. И я пошла между стеллажами, рассматривая то одни, то другие консервы, чтобы для многочисленных камер слежения всё было, как обычно. И, зайдя за крайний стеллаж от всевидящего ока, нырнула в потайную дверь. За ней тянулась вниз тёмная лестница. Но меня уже ждали с тёплым пятнышком света под ноги.
— Осторожнее, ступеньки, — предупредил глубокий мужской голос, едва подрагивающий от волнения.
Мне протянули руку, и я опёрлась — колено всё больше болело, нещадно вгоняя в слабость всё тело. И мы пошли вперёд, туда, где светился выход на свет.
Лестница скоро закончилась подвальной комнатой, где среди беспорядочно стоящих покосившихся от времени и сырости столов и стульев, ждали люди. Родители — отцы или матери — со своими чадами. Сегодня их было много. Большинство лиц уже знакомые, но лишь несколько новеньких. Все смотрят с тревогой и напряжением. Конечно же! Самому отдавать своё чадо детолюбу — зверю, который полвека назад издевался над детьми, содержал их в изоляторах и увечил их сознание, принуждая к богопротивной деятельности.
— Добрый вечер, уважаемые, — негромко поздоровалась я, и в ответ послышался нестройный хор тихих голосов. — Садитесь, пожалуйста. Начнём.
И, когда все расселись по стульям, я тоже опустилась на краёшек старого подранного кресла и на миг задумалась… Но память услужливо сразу вытолкнула наверх нужное.
— Итак… Жила-была девочка. Звали её Красная Шапочка…
Через четверть часа сказка была рассказана и люди в комнате, просидевшие всё это время без движения, выдохнули и лёгкий гул повис в помещении, когда разом все стали двигаться, шёпотом обсуждать и делиться впечатлениями. Я прикрыла глаза и подождала, когда вновь установится тишина. Это раньше, давным-давно, люди были в состоянии держать внимание на учителе целый урок и даже больше, а ныне и это время стало запредельным — рекламные и новостные ролики на одну тему никогда не занимают больше нескольких минут.