Ольга Ворон – Кошь-Мара (страница 7)

— Подождите, — попросила я. И, передав руку Лизы, Косте, встала на колени и поползла под балку. Потом пришлось лечь на живот — тело сразу стало замерзать от холодной осенней земли, заломило больные суставы, локти, прижатые к земле, стали затекать синяками и ссаживаться о камни. Но я проползла. И стало ясно, что неслучайно нас сегодня позвал сюда всех один и тот же сон. Дверь прогнила настолько, что едва ударив по ней камнем, я сразу пробила дыру. Ещё раз, ещё.

— Варя, что там?

— Идите сюда!

Спустя ещё несколько минут мы все были на лестнице в подвале. Я и Лиза не подготовилась, а вот мужчины подошли к нашей последней экспедиции основательно. У каждого оказался фонарик. И под тёплые подбодряющие пятна света на стенах и полах мы двинулись вперёд.

Подвал школы ещё в далёкие времена холодной войны собирались использовать как бункер от бомбардировки, потому он почти везде сохранился. Лишь изредка приходилось перелезать через завалы. От стылых камней ломило суставы, от холодного сырого воздуха затекала носоглотка, сердце от перегрузки готово было выпрыгнуть из груди. Но мы продолжали идти. Уже давно Лиза держалась за мои плечи, а я сама — за стены. Потому что идти с каждым шагом становилось всё тяжелее. Немощь заставляла тело дрожать, а ноги подкашиваться от усилий. И все понимали, что либо мы дойдём, либо останемся лежать на полдороге. И, казалось бы, осознавали, что всё равно уже ничего не изменишь, но продолжали идти. Четыре последних педагога брошенной изувеченной школы. Когда-то по разным причинам не оказавшиеся в ней в её день гибели, не разделившие участь коллег, но теперь возвращающихся, чтобы… умереть?

Лиза всхлипнула и судорожно вцепилась в мои плечи, но через мгновение её руки расслабились, и она свалилась у меня за спиной на камни.

— Лиза! Лизонька!

Мы кинули к ней, но уже было поздно. Последняя судорога била тело, и в свете фонарика страшно блестели чуть прикрытые мутнеющие глаза и белая пена на уголках губ. Дыхание Лизы прервалось, и мы замерли, почти не дыша, над её теряющим последнее тепло телом. Я на коленях подползла ближе и опустила её веки. Отмаялась родимая.

— Может, камнями завалим… — неуверенно предложил Влад, но Константин только покачал головой. Да, самим сложно уже. Не выдержим мы.

И, тяжело поднявшись, мы снова пошли вперёд. Пробираясь сквозь завалы, проползая под низкими осевшими потолками и на каждом шагу поддерживая друг друга. Трудный путь выжимал последние силы.

— Где-то тут. Уже близко, — тяжело откашлялся Константин.

Его заметно поколачивало, но он держался. А вот мне казалось, что потолок давит на меня и воздух вокруг пытается стиснуть моё сердце — оно то начинало частить, быстро-быстро отбивая молоточком в висках ритм, то словно попадало в воздушную яму, спотыкаясь на бегу.

Влад потеснил Константина, с самого начала идущего первым, и двинулся в полуразрушенный проём. Как бывший физкультурник, он знал эти коридоры лучше — где-то тут был лыжный склад.

Мы ещё долго плутали в каменном лабиринте, в свете фонариков двигаясь на ощупь, боясь оступиться и запутаться в тяжёлом сыром воздухе. И — пришли…

В какой-то миг стало ясно, что фонарики больше не нужны. Впереди едва-едва, но теплился живой огонёк, похожий на закатный луч солнца. Он лёгким медным сиянием зависал в воздухе, приплясывая на камнях и стенах. И от него веяло живой силой. Древней, мудрой силой.

— Там, — выдохнул Влад, и опустил фонарь.

Дальше мы подходили медленно, боясь спугнуть живой свет. Все трое держались за стены, шатаясь от усталости, и тяжело дышали сырым густым воздухом. Мы пришли.

Он лежал на полу в том малом квадратике защищённого пространства, которое не смог потревожить ни один взрыв. Сразу над закладочным камнем школы. И он был огромен — с большого жеребца-тяжеловеса и бел, словно мел. Не сед — они не седеют, как мы, а бел, как выгорают от возраста серые лошади. Белый, только запылившийся от долгой спячки в руинах.

Большая хохлатая голова сонно лежала на передних — птичьих — лапах, подобранных под себя. Прикрыв серебристо-розоватый клюв и опустив на глаза трепещущие сном веки. Над блестящим под золотистой аурой крупом громадой высились сложенные крылья, а поджатые под себя задние ноги — лошадиные — прикрывал роскошной пышности и красоты хвост.

Мы подходили ближе осторожными шагами и разглядывали Его, затаивая дыхание.

Молочного цвета пёрышки под гривой оказались тонкими и мелкими, такими, что, только встав очень близко, можно понять, что это не шерсть. А косматая грива с прядями серебряных волос, комковато слипшись, лежала на блестящей шее, прикрывая тонкую жилку вены, бьющейся над напряжёнными мышцами. И тяжело ходили ходуном бока, на которых явственно выделялись рёбра над впалым животом.

Влад взял меня за локоть и, помогая отодвинуться от стены, подтолкнул вперёд.

— Иди, Варя… — зажатый хриплый голос срывался в звон от волнения. — Он же… с жрицами только…

И меня настигло понимание, что да, я осталась последней из женщин нашего поколения. Последней жрицей этой школы.

Шагнула ближе и опустилась на колени. Не потому, что так надо, нет. Потому что ноги не удержали. Но он меня учуял. И поднял веки.

Большая птичья голова поднялась с лап, осмотрелась, по-вороньи, то одним, то другим глазом, поворачиваясь к нам. В мутных жёлтых, словно апельсины, глазах появилась ясность. И защёлкал-зацокал костяной клюв.

— Не понимаю, — растеряно улыбнулась я.

Последний вздохнул, почти по-человечески и потянулся ближе. Огромная голова легла мне на колени, но оказалась невесома, словно котёнок приполз погреться. Последний закрыл глаза и быстро коротко пощёлкал клювом, трясь скулой, словно напрашиваясь на ласку. Я опустила ладонь на серебристый хохолок и аккуратно стала расчёсывать перышки на широком лбу. Ладонь дрожала, губы тоже, и всё мне казалось, что бока у Последнего ходят слишком часто, как бывает у стариков, когда сердцу тяжело. И ещё… Золотого сияния, вроде, стало меньше. Я гладила, Последний мелко подрагивал и горячие дыхание порой вырывающееся из костяных ноздрей опаляло мне ладони. Колени стыли, но подниматься на ноги уже не хотелось. Да и знала я, что уже не встану. И обратно не дойду.

— Последний, — прошептал Константин над моим плечом. И, кажется, заплакал.

Сначала Влад, потом Костя подошли с обеих сторон и сели рядом. Потянулись вздрагивающими ладонями к тусклым перьям под золотистым сиянием. Тронули — Последний вздохнул; стали медленно гладить — он поёрзал головой на моих коленях и вдруг, завалившись на бок, потянулся, распрямляя крылья и напрягая до дрожи мышц лапы. У меня сердце оборвалось — показалось, что судорога. Но он тонко, просящее поцокал языком, и выдохнув, я снова стала гладить подрагивающую хохлатую голову.

Мы почёсывали мелкие пёрышки, гладили косматую гриву и ласкали пушок под громадой крыльев, а Последний стиснул клюв и мелко дрожал, судорожно перебирая передними лапами и порой стискивая в когтях камни разрушенного пола.

— Не умирай, — с болью в голосе просил Константин, гладя белый бок. — Как же без тебя?… И так сплошная беспросветность. Не видно края в темноте вокруг. Как мы без твоего света? Света пытливости, света мудрости? Как без твоей силы торить новые пути? Как?

Но Последний его уже не слышал. Тонко подрагивали натуженные жилы, горячий воздух лился мне на руки, и дрожали веки. Последний жалко всхлипнул, из напряжённого горла полился то ли стон, то ли сдавленный крик. Бока заходили ходуном часто-часто и вдруг опали. И всё замерло.

Я ещё гладила пернатую голову, ещё покачивалась, будто баюкала, а Последний уже умер.

И на наши руки осаживался золотистый свет, въедаясь в кожу бронзовым загаром.

Мы плакали.

Трое стариков, проводивших в последний путь ещё одного, Последнего. Чья память хранила всё содеянное с дней самого первого пытливого «кто я?». Чья сила была проводником наших куцых разумов в мир совершенного знания. Без чьего защитного крыла ни одно знание не было бы обретено — так губителен для человека свет Божественной силы, той, которая единственно Знание. Последний… Он долго ждал, когда вернуться в его храм люди. Но оказалось слишком поздно. Для него. Да и для нас.

Влад включил фонарик и вставил его рукояткой в щель на полу — не свеча, но нам и так сойдёт — и сел возле, грея мою измученную долгим походом спину. А Константин опустился на камни напротив, и, положив руку на белый замерший бок, опустил голову на грудь.

Я так и не спихнула с колен груза. Сидела, гладила тонкий хохолок. И молчала. Все мы молчали. Тишина казалась воплощением самой смерти, и прерывать её, входящую в свои новые владения, было кощунственно.

Первым замер Константин. Словно понимая, что нас нужно оставить одних. Выдохнул и оплыл, падая лицом на собранное крыло. И мы остались сидеть в тишине, согревая друг друга. Не о чем было разговаривать — всё уже давно переговорено. Он сотни раз попросил прощения, я тысячи раз простила. И в глубине сердца десятки раз поблагодарила за то, что спас тогда мою жизнь ценой моей совести. Ведь, что ни говори, а живая я сделала немало. И за прошедшие десятилетия многим, кто в тайне ходил в секту, успела передать и основы арифметики и чтение, и письмо… И можно теперь жить надеждой, что однажды, много лет спустя, люди, сумевшие это сохранить, найдут мой маленький клад — библиотеку школьных учебников, хорошо спрятанную в подвале старого магазина. Но смогут ли понять, зачем нужно оно — знание? Теперь, когда не осталось Последнего?