Ольга Ворон – Кошь-Мара (страница 4)
— Угу, — Лили кокетливо накрутил прядку на палец и усмехнулся. — А сейчас по этому типажу и называют андроидов. Яжемать или Яжетело, кратко «телок» и «тёлка». Яжетело может быть животиком, ягодичками, титьками и ещё много чем. Это я знаю. Я другого не пойму — зачем в новейший андроид совать старые функции?
— Они не старые, — уже раздражаясь, махнула рукой Якоб. — Просто нам они не нужные. Но нужные для рождения детей. Если ты хочешь, чтобы мы попробовали всё-таки ребёнка делать сами, а не на дет-фабрике, то придётся мириться с этим. Это обязательная часть для рождения и воспитания ребёнка. За неё #Яжематерей и ненавидели и убивали в последней войне! Но прогресс не остановить! Теперь все суперсовременные пары рожают не в Детском центре, а с помощью андродида «#Яжемать». Вот и до бюджетных моделей дошли. Скоро весь мир будет так делать детей. Вся цивилизация — это спираль. Нужно — не нужно, — всё познаётся из витка в виток. Вот.
Лили свёл губки бантиком и посмотрел на фотографию на экране. Милая обнажённая женщина-андроид смотрела в пустоту добрыми спокойными глазами. Поёжившись под её взглядом, Лили вернулся к статье.
— Ладно. Что там ещё? О. Присутствует весь набор качеств, необходимых «#Яжемать» и поддерживаемых новейшей флеш-платформой «Нравствен-ось — 9.0», имеющий высокий рейтинг в топах Римского Папы. Неплохо, да?
— А я о чём! — улыбнулась Якоб и нежно дотронулась до плеча Лили.
Лили одёрнулся и зашипел, яростно глядя на партнёра.
Якоб тут же отшатнулась, поднимая руки:
— Извини! Случайное пересечение личной зоны! Никакого умысла!
Лили сглотнул, быстро взглянул в угол комнаты, где могла находиться камера Надзора, и кивнул:
— Никаких претензий. Случайное пересечение.
Оба несколько мгновений переживали происшедшее и томительно ждали — включится сигнализация или нет? Но, видимо, прикосновение было недостаточным для срабатывания датчика тревоги. Нарушение не было запротоколировано.
Якоб выдохнула и указала на экран, преувеличенно бодро и весело продолжив разбор статьи:
— А ещё, смотри! Функции домашнего повара, уборщицы и охранника ребёнка как подарок от фирмы уже в базовом комплекте! Здорово, да?
— Ой, что-то мне кажется, это очень дорого будет, — неожиданно загрустил Лили. — Как бы не целое состояние…
Якоб усмехнулась и ткнула пальцем в строчку на стене:
— Вот, смотри! Ориентировочная цена на осень — двадцать пять тысяч тенге!
— Ой, мамочки! — Лили округлил глаза. — Это же дофигалион средств!
Якоб нахмурилась:
— Ты лучше об экономии подумай, которая будет! И о том, что ребёнок будет расти у тебя на глазах, а не в Центре. И ты заранее сможешь ему и профессию выбрать, и обучить чему захочешь, и вообще передать ему всё, что хочется. Ну и вообще…
— Что вообще? — насторожился Лили.
Якоб отвела взгляд, мгновение помолчала, а потом отозвалась:
— Не знаю точно… Но ещё бабушка мне рассказывала. Она видела людей со своими детьми. В резервации в Гренландии. Она туда на экскурсию ездила ещё маленькой. Там было холодно, маленькие домики из мусора, мало воды и еды. И она говорила, что…
— Что? — тревожно стиснул кулаки Лили.
Якоб вздохнул:
— Они были очень счастливые. И люди, и дети. Они говорили друг с другом, прикасались друг к другу и… смеялись…
Лили снова посмотрел на 3Д-фото в статье. На миленькую, но совсем простенькую бюджетную фигурку андроида, на простоватое лицо, старомодно одноцветные волосы и глупо широкие бёдра женщины и совершенно не упругий животик и вздохнул:
— Где мы возьмём столько средств?
Якоб помялась, но тут же решительно переключила проектор на заранее подготовленную смету:
— Вот смотри. «Яжедомохозяйко» продавать, конечно, нельзя — иначе до покупки «#Яжемать» кто нас будет кормить и обслуживать? Охранника у нас нет, остаются только секс-игрушки. Два моих «#Яжеживотик». Три твоих. Можно одну оставить для утех — будем по очереди брать, — а остальных продать нафиг — они уже не нужны будут. А потом я продам автолёт и места в вирт-клабе. Остальное доскребём как-нибудь… «#Яжемать» того стоит.
Лили смотрел на партнёра с восхищением.
— Тогда… тогда… Я — тоже! — его голос сорвался. — Я тоже продам! И место в клабе, и ещё пару своих призовых мест в играх! И тогда… тогда нам хватит средств!
Якоб растроганно улыбнулась. В уголках глаз появилась влага.
— Как же я тебя люблю, Ли…
— И я тебя, — прошептал Лили.
Якоб резко выключила проектор и от переполняющих чувств прошептала:
— Пойдём в вирт, а? Потренируемся делать детей…
— О, Яки… Я так люблю тебя!
ПОСЛЕДНИЕ
— Фррриз! Проверка!
Тяжкий вчерашний сон образами и размышлениями ещё раскачивался в голове, бухая тяжёлым билом в виски, а реальность уже властно требовала новую жертву.
Я остановилась, как и десяток прохожих вокруг, всё так же смотря под ноги на свежевыпавшую осеннюю листву, словно играя в детскую игру «море волнуется». Может, только плечи взлетели, прикрывая непутёвую насквозь поседевшую голову. Авось обойдётся? Но, кажется, нет. Полицай — здоровенный детинушка едва за двадцать пять, расталкивая в стороны замерших людей, продвигался ко мне. Чёрный мундир с едва поблёскивающим синим значком на лацкане. Проросшие через глазницы черепа крест и факел. Значит, не федерал, местный.
Полицай встал передо мной — глянцевые сапоги, чёрная блестящая форма и огромная бляха на ремне. Чёрная дубинка неторопливо поднялась и упёрлась мне в подбородок, заставляя поднять лицо.
— Документы! — рявкнул угрюмый молодой человек.
Я потянулась к груди. Жетон социальной службы долго выскальзывал из пальцев, не давая себя ухватить дрожащими пальцами. Наконец, я вытащила его и протянула проверяющему. Полицай сплюнул в сторону урны зелёный комок антиникотиновой жевательной резинки и, не попав, брезгливо сморщился и взял мой жетон в руки — на одной ладони в перчатке касса, на другой — детектор.
— Варвара Николаевна Смирнова? Восемьдесят два года. Социальный статус: доживающий. Профессия: ассенизатор. Категория: детелюб. Так?
Я часто закивала — горло сдавило от волнения. Там ещё много что можно узнать обо мне: к какому участку приписана, когда в последний раз проходила освидетельствование на репродуктивность, с кем контактирую и то, что уровень ответственности у меня понижен. А полицай с прищуром осмотрел меня с ног до головы и, не торопясь отдавать жетон, лениво поинтересовался:
— Куда?
— В Парк, — вот когда у меня стиснуло сердце.
Полицай снова окинул меня взглядом и сверился с жетоном. Но, нет, сегодняшний вечер у меня был официальным выходным. Это завтра, до обеда, я должна буду выйти на работу в городскую канализацию, а пока мне не запрещено перемещение в районе. Единственно плохо, что иду я в Парк… Но, может, пронесёт?
Полицай лениво протянул жетон и равнодушно кивнул:
— Свободна.
Свободна. Трясущимися руками я засунула жетон обратно в чехол на груди и, судорожно поклонившись, обошла так и застывшего на месте полицая. И — мимо. Мимо сторонящихся людей, прячущих взгляды или смотрящих с презрением. Слишком громко полицай назвал мою категорию… И седин не постеснялся. С другой стороны — в этой категории все давно поседевшие до серебряного звона.
И — тихонько, неторопливо, рассчитывая силы, по улице Вашингтона на шоссе Московское, по пешеходному переходу имени Свободы и на проспект Буша. Раньше он посвящался юным пионерам, погибшим во времена далёкой Великой Отечественной Войны. А позже, когда перекроили весь город, дав новые название каждой площади и каждой тропке, его про себя люди стали называть Болотным. Но и это быстро прошло. И проспект Буша, с вечно блистающими между рекламами магазинов силуэтами американских президентов, потянулся ниткой через весь район и упёрся в Парк. Раньше он посвящался героям-металлургам, потом ему торжественно даровали приставку «гайд», а позже от приставки отказались, поскольку в районе остался только один парк. Этот.
Сразу на входе в Парк стояли информационные экраны, где доходчиво и просто, языками жестов объяснялось, что является нарушением закона. Улыбчивая фигура плечистого полицая показывает открытую ладонь и указывает пальцем на стоящих рядом людей. Раз, два, три… В общем, больше пяти не собираться. Каждой группе — отдельная скамейка. Если нет скамейки — стоим в очереди и ждём. Громко не разговаривать, спиртное не распивать. Туалеты — в южном секторе, врач — в северном. А полицаи… полицаи везде.
Их в действительности оказалось немного — только на блокпостах через каждые двести пятьдесят метров. А вот камеры висели на всех столбах, заинтересованно провожая подвижными объективами то тех, то других посетителей. И все старались ничем не проявить себя — шли медленно, руками не размахивали, глаза опускали. Мало ли чего… Вот и я пошла — тихо-тихо, едва переваливаясь в давно страдающих бедерных суставах, да прихрамывая на правую ногу, уже порядком уставшую за долгую дорогу. Вот, ведь, кажется, девчонкой бегала сюда на прогулки, с собакой наперегонки, а теперь едва добралась. Будет ли скамейка передохнуть или ждать придётся?
На удивление скамеек свободных оказалось много. То ли осенний день не располагал к беседам, то ли последние зачистки в городе сильно поколебали завсегдатаев Парка. Я выбрала место рядом с озером, неподалёку от скамейки, занятой сообществом вольных шахматистов, где четыре деда, щурясь на доски, разыгрывали партии. Моя рассохшаяся деревянная скамейка была неловко покрашена в грязно-зелёный цвет, неровно, по старым слоям. И я уже не могла вспомнить — я ли её когда-то красила? Или я красила вон ту, что под древним кованым фонарём? Или ту, что в стороне от основной аллейки, возле развалин зоопарка? Память молчала.