Ольга Владимировна Покровская – Вечер на Оке (страница 2)
— Я в разводе, — поделился Евгений Николаевич. — Осточертело, вырвался на свободу. Дети выросли. От двоюродной бабки квартира в центре, я за ней ухаживал по договору… здание тридцать четвертого года. Гнилые трубы, нужен ремонт, есть занятие на старости лет. — Он вернулся к нейтральной теме, которую мог обсуждать без надрыва: — Везение столкнуться в такой день. Я думал, ты был с нами… в смысле, у Дома Правительства.
Андрей покачал головой.
— Нет.
Евгению Николаевичу показалось, что этим категоричным «нет» он закрыл вопрос, но Андрей, подумав, продолжил:
— Я был в общаге, пили всю ночь. Утром продрал глаза — кто эти люди? Безжизненные тела дрыхнут вповалку. Вышел в коридор. Мертвая тишина, все вымерло. Спустился вниз, там старый хрен на вахте. Говорит: Горбачева сняли. Я не поверил — подумал, он по злобе, мы вечером горланили на всю округу. Заглянул к нему в подсобку — «Лебединое озеро». Вылез на улицу — спокойствие, бочка с квасом, бабули ходят в тапочках. Старый заводской район, семейная идиллия. Еле добрался до метро, по дороге заблудился раз пять. Думал, на станции повяжут. Не знаю, почему подумал. Пришло в голову — раз переворот, значит повяжут. В метро тихо, народу мало. Ментов не видел вообще. Приехал домой, завалился отсыпаться. Самое интересное проспал, а потом у отца вдарил сердечный приступ — он всерьез испугался, что за ним придут, хотя он нигде не высовывался. Все, что за ним числилось — говорильня на работе… вроде народного фронта или как это называлось.
Причудливый барный свет отражался в его слезящихся глазах. Евгений Николаевич кивал головой, гадая, кто беспардонно врет, одноклассник или его собственная память, которой он до времени безоговорочно доверял.
— Тебе, наверное, позвонила Любочка? — продолжал Андрей. — Как всем… Она зависала в гостях на улице Горького. Утром выходит на балкон, внизу танки. Рванула к телефону и давай названивать: свобода в опасности, все на баррикады.
— Нет, мне звонила Тая, — сказал Евгений Николаевич после паузы. — Она с родителями отдыхала в Сухуми, в санатории Минобороны, ее отец доставал крутые путевки. Они боялись, что Грузия закроет границы, но тогда обошлось — там рвануло с задержкой, через год. И я в красках представил, как лечу до Адлера, как вброд перехожу Псоу… — Он нахмурился, переводя разговор. — Самое интересное, я не видел Любочку на баррикадах, хоть она трепалась убедительно. Видно, кто-то рассказал детали.
— Там была куча народа, — возразил Андрей.
— Вечером толпа рассеивалась, — покачал головой Евгений Николаевич. — Я видел многих. — Он значительно уперся глазами в Андреево лицо, но оно осталось прежним: болезненным, живым, но непроницаемым. — Заметил бы и Любочку с ее гиперактивностью. Зеваки вечером разъезжались по домам, оставались отбитые на голову вроде нас. Но Любочка числилась самой отмороженной.
— Злые языки говорят, — Андрей скривил уголок дряблого рта, — что Любочка, призвав всех на баррикады, кинулась на улицу Воровского, по посольствам, просить убежища. Но ничего, похоже, не добилась.
— Какие там посольства, африканских стран? — Евгений Николаевич, пожав плечами, настоял: — После Таи позвонила твоя мама. Плакала и спрашивала, где ты.
Одноклассник оставался возмутительно спокойным.
— Мы разминулись, — согласился он. — Она ушла на работу, потом приехал я. Но их собрал начальник и сказал: сваливайте от греха.
Пока Евгений Николаевич раскрывал рот, чтобы изложить следующий вопрос, Андрей посмотрел на часы и поднялся, а Евгений Николаевич выбрался на улицу и, восстанавливая трезвую голову, побрел, куда понесли ноги, то есть вниз к Оке.
Огибая кочки, он сперва недоумевал, отчего его оживший телефон непрестанно булькает в кармане, но потом вспомнил, что Андрей подписал его на группу одноклассников, и полез выключать сигнал. Попутно он полюбопытствовал, что его бывшие приятели так горячо обсуждают, и с удивлением выяснил, что они восприняли Андреево приглашение не как абстрактное пожелание, а как фактический вызов.
Заинтригованный Евгений Николаевич пролистал ленту сообщений, не глядя по сторонам. Внимая активным переговорам, он прошел мимо бурых изб с узорными наличниками, мимо рябиновых кустов, мимо огородов с плетистыми кабачками, спустился по глинистой тропке в августовскую плотную зелень, переходящую в синеву — туда, где сырой воздух пузырился предчувствием близкой Оки, и все это время его одноклассники переговаривались, обсуждая внезапный план.
Евгений Николаевич косился на экран и спиной ощущал неудобство, словно в его лопатки впивался невидимый прожектор. Между бульканьем он различил вкрадчивые шаги и обернулся. За ним неуклонно, держа дистанцию, двигался молодой человек, с которым он повздорил на регистрации.
Евгений Николаевич нахмурился, предчувствуя недоброе.
— Что надо? — спросил он резко.
Он опасался оскорбительного выпада, безобразной склоки, какого-то отвратительного сведения счетов, но молодой человек скорчил жалобную физиономию и угодливо изогнулся всем телом.
— Я был неправ, — сказал он. — Не жалуйтесь, прошу вас.
Евгений Николаевич приободрился, уверовав, что страна за годы изменилась к лучшему. По крайней мере, обслуживающий персонал проникся какими-то начальными правилами.
— Ладно, — согласился он и величественно отпустил преследователя.
Молодой человек растворился среди лопухов и крапивы, а Евгений Николаевич выждал пять минут — на случай, если к нему применили обманный маневр, усыпляя внимание, — потом отправился дальше и спустился в гнилое болото, предварявшее берег.
Река открылась сразу, и Евгений Николаевич вышел на песок, обжатый по краю ивами — склоненными, плакучими, пустившими в воду узловатые корни. Снова взялся за телефон и обнаружил личное сообщение от Льва.
Он перевел деньги, ни на что особо не надеясь, и Лев оборвал связь. Озадачиваясь событийным поворотам, рванувшим с места в карьер, Евгений Николаевич оглядел лиловую тинистую гладь Оки, на которой расплывались силуэты облаков и торчал кривой буек.
Отчего-то он вспомнил сперва Любочку, словно его память составляли слои, где самый доступный, внешний, был и самым неважным, как конфетный фантик. Десять школьных лет Любочка была лучшей Таиной подругой. Ее прозвище сложилось не из ласкательного имени, а из стихотворной строчки: «Кто не знает Любочку? Любу знают все». Любочку знали все как активистку и неуемное шило в заднице. Она была дочерью полоумного инженера, изобретавшего вечные двигатели. Евгений Николаевич видел его несколько раз и сомневался, что этот всколоченный чудак когда-либо интересовался собственными детьми. Он помнил Любочкин облик по младшим классам — крысиные косички, очки в уродливой оправе и броуновское движение до ряби в глазах. На фоне Таи, которую ее мать, художница по костюмам, одевала как картинку, Любочка выглядела гротескно. И казалось странным, что десятиклассницей, превратившейся в томную красавицу, Евгений Николаевич Любочку почти не помнил. Возможно потому, что она, войдя в возраст, не привечала сверстников, а предпочитала взрослую компанию. Она зубрила языки, мечтала уехать за границу, в перестройку приткнулась к совместной конторе, охмурила легкомысленного шатуна, соблазненного советской экзотикой, вышла за него замуж и уехала в Париж.
Отринув Любочкину тень без эмоций, Евгений Николаевич сбросил внешний слой и погрузился в воспоминания потаенные, проросшие в утробу и будоражащие боль при попытке вытянуть их обратно в сознание.
Тая.
У нее была примечательная семья. Ее отец директорствовал над мелкой трикотажной фабрикой. Он со скандалом бросил первую жену, оборвав все связи, когда пересекся с Таиной матерью то ли на выставке, то ли на мероприятии по обмену опытом. Еще избегая касаться самой Таи, Евгений Николаевич закружил мыслями на подходе. Таину мать он помнил хорошо — высокая, неестественно прямая женщина с огромными черными глазами, наводящими оторопь. Она держалась надменно. Соседки косились ей вслед, когда она ступала странной походкой, чуть выворачивая пятки. Говорили, что она плохо ведет хозяйство, однако Таю она облизывала в головы до ног. Таино черное каре, открывавшее нежную шею, всегда было идеально ровным, как на модели. Аккуратный костюм, отороченный кантом, всегда так удачно имитировал форменное платье, что не вызывал учительских нареканий. Лаковые туфельки, игравшие роль школьной «сменки», обычно незатейливой, всегда были натерты до зеркального блеска.