Ольга Владимировна Покровская – Вечер на Оке (страница 3)

Сердечное беспокойство побудило Евгения Николаевича к мускульным действиям, дабы купировать внутреннюю тревогу. Он сбросил мокасины, засучил брюки и, ступая по холодному песку, вошел в обманно ласковую воду. Щиколотки обняло стремительное Окское течение. Что-то гладкое, упругое, мазнуло по его ноге, и Евгений Николаевич, удивляясь, как близко к берегу подходит рыба, отвлекся. Студеный поток вернул его в реальность. Ему помнилось, что недавняя встреча с Андреем, как и предстоящая, со Львом, сулят ему непредсказуемые конфузы, и он силком перевел мысли на позитив, восстанавливая картины девятнадцатого августа многолетней давности и проникаясь отголосками восторга. Его ноги замерзли, но он все стоял, провожая моторки, следя за облачными метаморфозами и впитывая бесчисленные оттенки зелени на другом берегу. Потом ему почудился звук, ломавший беспечный природный образ. Он поискал по сторонам, но ничего не обнаружил. Звук повторился. Евгений Николаевич обернулся и вздрогнул — в сумерках чащобы, на бревне, отполированном любителями пикников, сидел мрачный человек, хрустя яблоком, и беззастенчиво наблюдал за Евгением Николаевичем.

Заметив, что обнаружен, человек подал голос.

— Гражданин, давно за вами смотрю, — констатировал он мерзким тоном. — Вышли бы из воды, не надо.

— Что не надо? — вспыхнул Евгений Николаевич, возмущенный такой бесцеремонностью.

Человек еще хрустнул яблоком и нагло пояснил.

— То не надо, что много тонут. Несчастные случаи. А кто-то топится.

— Я не собираюсь топиться, — отрезал Евгений Николаевич.

— В Оке быстрое течение, — продолжал человек. — Как во всех реках бассейна. Недолго оступиться.

Пока Евгений Николаевич медлил, не зная, как на это реагировать, человек поднялся.

— Лучше возьмите яблоко, — сказал он. — Знаете, что Яблочный Спас?

Из его кармана появилось полосатое яблоко, которое Евгений Иванович, шагнув на песок, автоматически принял. Коричный аромат тронул его ноздри, а человек тем временем схватился за телефон и гаркнул в трубку.

— Сейчас буду! Вы пока его допросите. Ну и что? А вы допросите еще.

Подхватив мокасины и бормоча что-то про полицейское государство, Евгений Николаевич скрылся подальше от греха.

Он долго поднимался в гору, нюхая нечаянный подарок, держа в глазах розовое здание отеля и надетые на частокол штакетника бутылки, в которых играло разноцветное солнце. Отель казался пустым. Редкие машины с подмосковными номерами виднелись на стоянке, и в поле зрения маячил единственный человек — толстяк, куривший на лавочке у крыльца. Евгений Николаевич скользнул по нему взглядом, отметил что-то знакомое и лишь потом осознал, что перед ним Лев Мамонов — постаревший, оплывший, но в целом мало измененный. Детский, словно законсервированный взгляд светился из-за старомодных очков. Удивляясь скорости, с которой одноклассник преодолел добрую сотню километров, Евгений Николаевич изучил его, составив впечатление: дешевая рубашка, потрепанные ботинки, брюки в пятнах, румяные щечки пожилого идеалиста.

Завидев Евгения Николаевича, Лев вскочил, расцвел сияющей улыбкой и полез обниматься.

— Мы-то думали, где ты! — лопотал он восторженно. — Все же возраст, всякое бывает. Как хорошо вы придумали, такая дата! Годы летят… ты обедать?

По елейной интонации Евгений Николаевич понял, что от него ждут приглашения к столу. Впрочем, он к этому приготовился. Лев подхватил бесформенный портфель и бодро проследовал за Евгением Николаевичем в отельный ресторан.

— Разведен, живу с мамой, — объяснил он, когда они вычитывали лаконичное меню. — Так проще. Замкнут в своем мирке.

Присвистывая легкой одышкой, он изучал стены с ситцевым узором и шелковистые салфетки, сложенные гармошкой.

— Кто бы представлял, во что это выродится, — сказал он. — Двести лет назад у нас была великая культура, а сейчас провинция, бантустан. Певцы назначенные, писатели назначенные, кино продюсерское, то есть никакого, телевидение во прахе. Помнишь, какое было раньше телевидение? Мы на него молились. А почему? Жреческую касту уничтожили, вырубили под корень. Кто создаст культуру? Вайшьи не могут генерить смыслы, не-мо-гут… а местные кшатрии специфические, с двумя извилинами. В Госдуме клоуны со спортсменами. Они еще говорят: империя. Российской империей не управляли коверные. И хотят, чтобы к ним относились серьезно. Разве мы тогда думали?

Он вытер пот с блестящего лба.

— Не сразу дошло, что годовщина, — продолжил он. — Теперь не отмечают, позабыто. А я помню, как сейчас. Девятнадцатого я с утра заспался, накануне ребята подкинули кассет, и я до трех ночи смотрел видак. Утром звонок от Любочки, я проклял все на свете, а она надрывается: на улицах танки! У меня в голове стреляет и бухает, скачут зомби с трансглюкаторами, я думаю: какие танки? Говорю: ты чего, мать, накидалась? Иди проспись. Она визжит как резанная: трусы, подлецы, реакционеры! И шмяк трубку. Чтоб тебя, думаю, дура. Включаю телевизор — «Лебединое озеро». Я решил, Горбачев умер… помнишь, мы этого «Лебединого озера» насмотрелись как по абонементу. Думаю, убили президента-то нашего. Включаю радио и офигеваю. Страшно, не передать. И обидно: делают, суки, что хотят. Я первым делом подумал, что надо писать листовки. Взял у отца полпачки бумаги, сунул в куртку, ползу на выход. Тут бабушка, как первая комсомолка, заявляет: «Я с тобой!» Кое-как стянул ключи, запер ее и на улицу. Там никого, и тоже страшно. Поехал в центр, вылез на площади Свердлова, Манеж перекрыт. Тут у меня отлегло. Танки, бронетранспортеры, ходят люди, пристают к танкистам, те вообще в непонятках, а я брожу как пьяный и на душе легко. Думаю, убьют, так всех. Погибну как герой! Какой-то псих орал, его не оттаскивали. Тетки махали плакатами… Потом я с колонной прошел по Калининскому к Пресне… была какая-то эйфория. Душевный подъем, как наркотик. Я же танка в глаза не видел, а тут настоящий. Парк аттракционов. Знаешь, что забавно? Я вечером вернулся отпереть бабушку. Не было комендантского часа, но менты ходили. И, по-моему, на «Краснопресненской» не пускали в метро. Топаю по набережной, там патруль, и ко мне. Знаешь, что я сделал? В панике чистую бумагу вынул и засунул в урну! Думаю, заметут — а она чистая, до листовок дело не дошло. Менты сказали: иди домой, дурак. Дома надрывается телефон, Андрюхина мать в слезах: где сын? А я не знал. Там за три дня поперебывала уйма народу.

Он набросился на огурцово-помидорный салат, который смурной официант в черной бабочке поставил перед ним на стол.

— Странно, — ответил Евгений Николаевич, задумавшись. — Андрюха сказал, что не был у Белого дома. Чего он фуфел гонит.

Лев сокрушенно покивал.

— Многие стесняются, — проговорил он. — Стало немодно. А я за всю жизнь не помню такого восторга, такого абсолютного счастья. Наверное, самое светлое, самое сильное, что было вообще… и Регина. — Он вздохнул и подозрительно заблестел глазами. — Я точно знаю, он там был.

— Конечно, был, — согласился Евгений Николаевич. — Он говорит, что его отец получил инфаркт, потому что якобы испугался ГКЧП, а я знаю причину — он на эти три дня пропал с концами, его мать чуть не сошла с ума. Да я его видел своими глазами.

Перед ним ясно, будто недавняя, предстала картина: ночная площадь, махина Белого дома, мокрый асфальт, люди в дождевиках. Костер из досок, вокруг люди, парень с гитарой оседлал ящик и перебирает струны.

В одном из сидельцев он тогда узнал Андрея. Узнал безошибочно, не по чертам лица, а по фирменной фотогеничности, бросавшейся в глаза за километр. По особой пластике первого красавчика класса. Потом из темноты вынырнул человек в костюме, и юный Женя оторопел, заметив у него на плече короткий автомат. Человек наклонился к Андрею и что-то ему сказал. Андрей покорно встал, и оба направились к подъезду.

— Меня тогда удивило, — проговорил Евгений Николаевич, продолжая мысль. — Казалось, все произошло спонтанно. Почти не было провокаторов, по крайней мере в начале. В танки не кидали камни. С солдатиками обнимались, снайперов не завезли. А первое время просто гужевалась толпа. Которой, как тебе, стало страшно дома. Советские ж люди. Милое дело — согнуть в дугу начальство… борщ с сосисками? Что, с мясом нет?

— Может, водочки? — лукаво проговорил Лев, косясь на официанта.

Официант, косолапя, посеменил к бару.

— Энтузиазм как никогда, — продолжил Евгений Николаевич задумчиво. — Но ночью была специфическая... жертвенная атмосфера. Все время слухи, трансляция держала в тонусе, поднимали хай... я наслушался такого апокалипсиса, куда там Иоанну Богослову.

— Ночевали у Ромкиной тетки, — встрепенулся Лев. — В коммуналке, на Садовом, помнишь?

Евгений Николаевич покачал головой.

— Это вы, я был на площади, — проговорил он. — Ждали штурма. И мне казалось, я в триллере или сплю. Хорошо, догадался захватить приемник. Ходил с приемником у уха, ловил местную станцию, и ко мне приставали, чтобы послушать. Я боялся, что сядут батарейки. Там талдычили, что творится в Москве, как реагирует мировая общественность, а я-то выслушивал про периферию, в частности, про Абхазию, потому что там была Тая.

Лев осекся и помутнел лицом. Его мягкие щеки подернулись розовым.

— Понимаю, — проговорил он, пряча глаза. — Мы тебя потому не искали и не беспокоили. У вас же, помню, еще в десятом классе была замута… на даче.