Ольга Варс – Монастырь мне только снился (страница 9)

В просфорной горел свет. Печь шумела, на столах стояли миски с тестом. Мать Аркадия кивнула:

– Ставь печати.

Катя молча взяла деревянную печатку. Руки дрожали, пальцы плохо слушались. Она ставила кресты на мягкие кружки теста и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Никто их не замечал. Она вытирала их рукавом и продолжала работать.

До двух часов ночи они вместе с матерью Аркадией работали возле печи. Когда последнюю партию испекли, Катя еле держалась на ногах.

В келью она вернулась в тишине. Легла, но сон не приходил. Перед глазами стояла чёрная гора навоза, потом печь, потом руки в муке.

«Откуда силы? – думала она. – Всё тело кричало, что не может. Но я сделала. Значит, Господь дал эти силы. А я только плакала и терпела».

Она взяла тетрадь и написала:

«Сегодня работала на скирде целый день. Устала так, что думала, упаду. У меня поднялась температура. Но пришлось идти в просфорную и работать до двух ночи. Я плакала, но продолжала. Откуда брались силы – не понимаю. Наверное, не мои силы, а Божьи. Если бы я опиралась только на себя, я бы не выдержала».

Она положила ручку и наконец уснула.

Глава 13

После того дня в скиту и ночи в просфорной тело Кати словно потеряло опору. Она вставала утром, но ноги были ватными. Голову тянуло к подушке, сердце билось неровно. Она не жаловалась, но каждая молитва давалась усилием.

«Неужели так и должно быть? – думала она. – Или я просто гублю себя?»

Сёстры замечали перемены. Варвара однажды шепнула в трапезной:

– Катя, ты вся бледная. Может, скажешь матушке, что тяжело?

Катя покачала головой.

– Это мой крест.

Агриппина же сказала прямо:

– Подвиг – это хорошо. Но надорваться легко. Ты ещё не знаешь меры.

Эти слова больно задели. Катя почувствовала: в её сердце смешалось всё – и гордость («я могу»), и страх («я сломаюсь»), и сомнение («а вдруг я всё делаю неправильно»).

Однажды ночью, когда она снова стояла в просфорной и едва не уронила миску от слабости, мать Аркадия остановила её.

– Екатерина, иди отдохни. Сегодня хватит.

– Но ещё не всё готово, – возразила Катя.

– Я сказала – хватит.

Через пару дней матушка позвала Катю к себе.

– Екатерина, – сказала она мягко. – Я слышала, что ты работала в скиту до изнеможения, потом в просфорной плакала до ночи. Почему ты не сказала, что тебе тяжело?

Катя опустила глаза.

– Я думала, что это смирение – терпеть всё.

Матушка посмотрела внимательно.

– Нет, дорогая. Смирение – это не сломать себя. Смирение – это послушаться. Когда тебя просят помочь – ты идёшь. Но если тело уже не держит, ты должна сказать: «Благословите, я не могу». Это не гордость и не бунт. Это честность.

Она открыла книгу, лежавшую на столе, и прочла:

«Подвиг, совершенный без рассуждения (то есть без духовного осмысления), может привести к неправильному пути, так как именно рассуждение помогает человеку понять, как наиболее эффективно и согласно воле Божией совершить доброе дело и обрести спасение.

Подвиг должен быть направлен в правильное духовное русло, которое задается Богом, а без рассуждения есть риск ошибиться в духовном направлении своего движения».

– Запомни, Екатерина, – продолжила матушка. – Если ты угробишь себя, кто понесёт твой крест дальше? Бог даёт меру каждому. Твоя задача – не геройствовать, а служить.

Катя почувствовала, как сердце стало мягче. Слёзы подступили к глазам, но это были уже другие слёзы – не усталости, а облегчения.

– Благословите меня на меру, матушка, – тихо сказала она.

– Бог благословит, – ответила игумения. – Иди и учись останавливаться вовремя. В этом тоже смирение.

Вечером Катя написала в тетрадь:

«Я думала, что смирение – это терпеть до конца, даже когда тело рушится. Но матушка сказала: смирение – это мера. Подвиг без разума – безумие. Если я не сохраню себя, я не смогу служить Богу. Господи, научи меня видеть грань между гордостью и послушанием».

Она закрыла тетрадь, перекрестилась и впервые за долгое время легла спать раньше полуночи.

И сон её был лёгким, как будто сама тишина пришла в келью и укрыла её вместо одеяла.

Глава 14

Катя всё больше увлекалась чтением старцев. Особенно её потрясали книги старца Иосифа Исихаста, которые читали в трапезе. Его слова о бдении, посте и борьбе со страстями проникали ей в сердце, будто говорили лично ей: «Не живи наполовину. Бори страсти до крови».

В душе Кати родилось горячее желание – подвиг. Она видела, как сёстры живут просто, спокойно, как многие относятся к своим послушаниям с терпением, но без особого восторга. Ей же хотелось большего: строгого поста, аскезы, настоящей борьбы.

Однажды она подошла к матушке.

– Матушка, – сказала она горячо, – благословите меня отправиться туда, где строгость. В тот монастырь про который вы нам рассказывали, где настоятельница кричит на сестёр. И ещё благословите меня на сугубый пост.

Матушка внимательно посмотрела на неё. Долго молчала.

– Екатерина, – наконец сказала она, – ты ещё послушница. По писаниям святых отцов послушника нужно спустить с небес на землю. Ты мечтаешь о подвигах и о криках настоятельницы? Хорошо. Я отправлю тебя в скит. Там будет и пост, и труд, и аскеза. Там ты научишься тому, что нужно тебе сейчас.

У Кати похолодело внутри. Она ждала чего угодно, но только не этого. В скит ехать ей совсем не хотелось. Но послушание – есть послушание.

В своём рвении Катя доходила до крайностей. Она сорвала в монастырском огороде длинную палку и спрятала её под кроватью. Когда ей казалось, что она согрешила – в мыслях, в слове или в раздражении, – она доставала палку и била себя по ногам, подражая старцам.

«Так делали святые, значит, и я должна»,– убеждала она себя.

Она честно писала обо всём этом матушке в помыслах. Матушка ей сказала на это:

– Кто тебе благословил палкой бить себя?

– Матушка, но ведь старец Иосиф Исихаст это делал.

– Не имеет значения кто это делал. Главное, чтобы ты делала всё по благословению. Это главная заповедь послушника.

Катя попросила прощения и молитв. Взяла благословение у матушки и поехала в скит по послушанию.

Скит встретил её сурово. Это было не то, что в уютном монастыре. Здесь жили сёстры вместе с коровами, трудились на огородах, вставали ночью на молитву, постились строже, чем в монастыре.

Катя с первых дней почувствовала: здесь нет привычного покоя. С утра до вечера – тяжёлая работа, навоз, грязь, дойка. Ночью – молитвы и бдение.

А главное – мать Антония, начальница скита.

Её строгость была безжалостной. За малейшую ошибку она бранила Катю, упрекала, не давала ни минуты отдыха.

– Екатерина, всё не так! Ты ленива, ты невнимательна, ты делаешь спустя рукава! – слова её звучали остро, как удары.

Катя молчала и терпела. Сначала сердце сжималось от обиды, потом появилось какое-то оцепенение.

Через несколько недель Катя начала понимать.

Я хотела подвигов. Я думала, что смогу вынести всё: строгий пост, крики, аскезу. Но когда это стало реальностью, я поняла: я не выдерживаю. Это слишком тяжело. Это не радость, не восторг, а крест. И я его тяну еле-еле.

Она осознала: матушка послала её в скит именно для этого. Чтобы сбить горячность, чтобы показать, что подвиг на словах и подвиг на деле – разные вещи. Чтобы она поняла: не может сама выбирать себе аскезу, а должна довериться тому, кто является ее наставником.

Вечером, в своей маленькой келье, где проживали еще три сестры, Катя записала: