Ольга Варс – Монастырь мне только снился (страница 8)

Утро. Коровник встретил её запахом, от которого сразу закружилась голова: навоз, моча, сено, кисловатая влажность. Пол был скользкий, по углам лежали кучки навоза. Коровы мычали, переступали копытами, махали хвостами. Один такой хвост ударил Катю по щеке, оставив грязный след.

Она вздрогнула.

– Ничего, – усмехнулась одна из сестёр. – Привыкнешь.

– Мы тебя научим доить, – сказала другая. – Возьмёшь Рыжку. Она самая лёгкая.

Рыжка оказалась рыжей коровой с большими глазами и упрямым взглядом.

– Садись, – показали Кате. – Держи ведро, обмой вымя тёплой водой, потом дои.

Катя села. Руки дрожали. Она осторожно обмыла вымя, но тут же содрогнулась: оно было в навозе, липкое и грязное. Пришлось долго отмачивать, прежде чем смыть всё это.

Потом она попробовала доить.

Пальцы не слушались. Молоко текло тонкой струйкой, а чаще не текло вовсе. Сёстры смотрели и улыбались.

– Не бойся. Нажимай сильнее.

Катя нажала. Ведро звякнуло, упала первая капля молока.

Она почувствовала странное чувство: и радость, и ужас одновременно.

С этого дня начался новый период её жизни.

Каждое утро – коровник. Каждый вечер – посуда. Каждую третью ночь – дежурство.

Руки начали болеть так, что по утрам она не могла разогнуть пальцы. Приходилось сидеть на кровати и делать гимнастику: сжимать и разжимать кулаки, чтобы пальцы хоть немного начали слушаться.

Рыжка, которую ей дали, была «лёгкая» только по словам сестёр. На деле это оказалась самая грязная корова. Она каким-то образом умудрялась извалять своё вымя в навозе так, что приходилось его долго мыть в воде ежедневно. И Катя каждый раз начинала с отмачивания, с мытья, с неприятного запаха.

Ей было тяжело. Она тихо ненавидела коровник. Но выхода не было.

Иногда по вечерам она плакала в келье. Писала в тетрадь:

«Сегодня утром не могла разогнуть пальцы. Рыжка опять была вся в грязи. Я не знаю, зачем это мне. Но если это крест – пусть будет так. Смирение не в том, чтобы делать приятное, а в том, чтобы терпеть то, что не хочешь».

Через неделю она заметила странное.

Да, руки болели. Да, запах въелся в одежду. Да, хвосты били по лицу. Но сердце стало мягче.

Я ничего не умею. Я даже корову доить не умею. Всё моё городское образование, все мои знания – здесь они ничего не значат. Здесь важны только руки, терпение и молитва.

И Катя впервые улыбнулась, вытирая вымя Рыжки.

Вечером, после службы, она снова встала в келье на молитву. И в сердце её прозвучали слова:

«Смирение – это когда ты соглашаешься быть там, где не хочешь быть».

Катя перекрестилась и тихо сказала:

– Господи, дай мне силы.

Праздник Воздвижения Креста Господня всегда ощущался в монастыре особенно строго и благоговейно. Вечером на Всенощной храм был наполнен тихим светом лампад и запахом ладана. Сёстры стояли молитвенно, читали псалмы, готовя сердце к встрече с великим таинством праздника.

Катю, одну из молодых послушниц, неожиданно позвала мать Антония. Она повела её в исповедалку, где на столике стоял телефон – на том конце провода была благочинная. Несколько минут Антония с ней совещалась, потом повернулась к Кате и ещё одной послушнице:

– Вы сейчас пойдёте отдыхать. Когда будет вынос Креста, вас позовут в храм.

Катя смиренно ответила:

– Простите, матушка, но я не смогу уснуть сейчас…

Мать Антония нахмурилась, снова заговорила в телефон, и через несколько секунд прозвучало окончательное решение:

– Всё равно иди в келию.

Катя послушно отошла. Она и правда не смогла заснуть – лежала с открытыми глазами, слушая, как в храме продолжается служба. В сердце было какое-то смятение: разве послушание в этот день заключалось в том, чтобы спать во время Всенощной?

После службы Катя не пошла отдыхать. Она сразу отправилась на коровник, где её уже ждали неотложные заботы. Там она работала до полуночи, пока не прозвенел колокол к ночной службе.

На Литургии Катя надеялась найти утешение. Она устала, но всё же радовалась, что может помолиться вместе со всеми. Но после службы благочинная остановила её:

– На коровник. Потом – на вторую Литургию церковничать.

На второй Литургии был почти пустой храм. Лишь одна сестра пела, а Катя стояла у свечного ящика, усталая, но собранная. Остальные сёстры отдыхали после ночи. Катя уже понимала, что это наказание. Она вспомнила свои слова на Всенощной – «не смогу уснуть» – и всё стало ясно. Катя не спала уже почти сутки.

После Литургии она снова ждала, что её отпустят в келию, но услышала уже знакомое:

– На коровник.

А после трапезы её снова отправили туда. День тянулся как сплошное послушание без передышки. Внутри было чувство – не просто усталости, а глубокой несправедливости.

Только поздно вечером, обессиленная, Катя вернулась в келию. Она упала прямо в одежде на постель и тут же заснула. Ни сил, ни мыслей больше не оставалось

Глава 12

В начале лета в монастыре начиналась особая жизнь. Часть сестёр переезжали в скит, где жили вместе с коровами. Там не было суеты города, зато хватало простого труда: навоз, сено, огороды.

Однажды матушка позвала Катю.

– Екатерина, поедешь с сёстрами в скит. Нужно убрать навоз с огорода.

Катя опустила глаза и поклонилась.

– Благословите.

Они прибыли в скит после обеда. Солнце стояло высоко, воздух был густой, пахло сеном, пылью и коровами. За огородом возвышалась чёрная гора – огромная скирда, на которую нужно было загружать навоз.

– За дело! – скомандовала мать Антония, энергичная, с быстрым шагом и твёрдым голосом. – Клавдия, наверх, утаптывать. Остальные – за вилы.

Катя взяла вилы. Металл показался тяжёлым, непривычным. Она поддела первую кучу – сил едва хватило поднять и дотащить до скирды.

Сначала казалось, что не выдержит и часа. Но время шло. Раз за разом она поднимала вилы, бросала навоз, снова поднимала. Солнце клонилось к закату, а силы будто приходили откуда-то изнутри.

«Откуда они? – удивлялась Катя. Я ведь городская, я никогда в жизни не держала вилы. А теперь могу работать целый день».

На вершине скирды мать Антония и Клавдия топтали свежие слои, чтобы куча была плотнее. Их юбки были в пятнах, лица красные от жары, но они не жаловались.

К вечеру небо стало розовым. Сёстры, уставшие, присели у забора, дожидаясь машину, которая должна была увезти их в монастырь. Катя едва держалась на ногах. Всё тело ныло, перед глазами плыло. Она хотела просто сесть и закрыть глаза.

Но мать Антония заметила сидящих и строго сказала:

– Не сидите! Возьмите верёвки, подберите инструменты, сложите аккуратно.

Катя посмотрела на неё и почувствовала, как внутри поднимается усталое отчаяние. Я больше не могу. У меня нет сил. Мне плохо. Но слова так и остались внутри. Она поднялась, стиснула зубы и начала складывать вилы.

Когда вечером вернулись в монастырь, Катя сразу пошла в келью. Лицо горело, тело было тяжёлым, как камень. Она достала термометр – 37,4.

«Нужно лечь, – подумала она. – Иначе не встану завтра».

Но в дверь постучали:

– Екатерина, тебя зовут в просфорную. Мать Аркадия просит помочь допечь.

Катя закрыла глаза. Слёзы сами выступили. «Господи, за что? У меня же нет сил…»

Но она поднялась. Натянула фартук и пошла.