Ольга Варс – Монастырь мне только снился (страница 7)

Первые дни Катя работала с матерью Аркадией. Мука летела белыми облачками, руки уставали от замеса, но в душе было спокойно. Они говорили мало, только по послушанию. Изготовление просфор не терпит болтовни. Только иногда мать Аркадия напоминала:

– Крести себя. Не спеши. Лучше дольше делать, да с молитвой.

Катя чувствовала: в этой тишине есть что-то особенное. Словно каждое движение несет в себе молитву.

Но радость быстро сменилась испытанием.

– Нам надо испечь много просфор, – сказала мать Аркадия. – Необходимо по благословению сделать запас.

И оставила Катю одну.

Первый вечер прошёл легко. Она даже радовалась: ей доверили, и она справляется. С каждым днем руки дрожали, но сердце радовалось. К концу недели пришла усталость. Замешивая тесто, Катя вдруг почувствовала, что пальцы не слушаются. Она села прямо на край стола и закрыла глаза.

– Господи, я не выдержу. Как можно месить муку до трёх ночи и потом вставать на службу?– говорила она сама себе.

Но потом снова принялась за дело.

На четвёртую ночь слёзы потекли сами собой. Она стояла над миской с тестом и рыдала. Катя вытирала их рукавом, но они возвращались.

– Зачем всё это? – прошептала она. – Никто даже не знает, что я здесь. Никто не скажет спасибо.

В ответ – только потрескивание печи.

И вдруг вспомнились слова матушки:

«Послушание не ради тщеславия» означает выполнение обязанностей и требований не для того, чтобы получить похвалу или выделиться в глазах окружающих, а из искренних побуждений и без желания славы или превосходства, которые являются проявлениями тщеславия.

Это духовный принцип, означающий совершать добрые дела и выполнять поручения ради самого процесса и в соответствии с долгом, а не ради внешней оценки и признания».

Катя всхлипнула и продолжила работу.

Последние дни были мучительными. Она засыпала, уронив голову на стол, и просыпалась от будильника. Вынимала просфоры из печи и снова месила. Пальцы болели так, что казалось – они деревянные.

Но когда в храме на литургии батюшка поднял маленькую просфору и тихо произнёс молитву, у Кати сердце возрадовалось.

Вот они. Вот мои просфоры. Они лежат на престоле. Это не просто хлеб. Это – Тело Христово. Моя мука, мои руки, мои слёзы – стали частью молитвы всего монастыря.

И слёзы снова пошли по лицу, но теперь они были сладкими.

Вечером, уже после службы, Катя вернулась в келью. Села за стол, руки дрожали. Она открыла тетрадь и написала:

«Всю неделю я пекла просфоры до трёх часов ночи. Я рыдала над ними, потому что не было сил. Никто не видел и не знал. Но Господь видел. Сегодня на литургии я поняла: это не хлеб. Это моя молитва, мои слёзы, моя жизнь. Пусть никто не знает. Пусть только Бог знает. Тогда всё не зря».

Она закрыла тетрадь и написала помыслы для матушки, то что она ощущала во время работы в просфорне и свои мысли во время литургии.

И впервые за эти дни почувствовала: внутри родилось тихое счастье – то, которое приходит только после слёз и труда.

Глава 10

Кате казалось, что она уже освоила своё новое послушание. Мать Аркадия всё реже заходила в просфорную – теперь Катя сама знала, сколько нужно муки, как правильно замешивать, сколько минут держать в печи.

Я справляюсь, – думала она, включая печь. – Уже не страшно. Теперь я настоящая просфорница.

В этот день готовились к воскресной литургии. Нужно было испечь особенно много просфор: ждали паломников.

Катя замесила тесто, вырезала кружки, ставила печати. Всё шло спокойно, почти механически. Она даже поймала себя на том, что поёт про себя тихую молитву.

Но жара в печи оказалась сильнее обычного. Катя заметила это слишком поздно. Когда открыла дверцу, верхние ряды просфор уже начали темнеть. Запах лёгкой горечи ударил в нос.

– Господи… – выдохнула она.

Она быстро достала противни, но часть просфор уже имела подгоревшие края.

В этот момент вошла мать Аркадия. Она взглянула – и глаза её стали строгими.

– Что это? – коротко спросила она.

Катя растерялась.

– Я… я не уследила. Печь слишком сильно разогрелась.

– Я же говорила: печь проверяй всегда дважды. Ты думала, что всё знаешь? Вот результат.

Голос матери Аркадии был не злым, но твёрдым, и от этого слова били сильнее.

Катя почувствовала, как в глазах выступили слёзы.

– Простите, – прошептала она. – Я виновата.

Но на этом испытание не закончилось.

На следующий день матушка сама пришла в просфорную.

– Екатерина, – сказала матушка, взяв в руки одну из подгоревших просфор. – Ты научилась работать руками, но не научилась хранить сердце. Как только подумала: «Я умею» – в этот момент ты перестала молиться. Просфора – это не хлебопечение. Это жертва. Жертва требует внимания до последней секунды.

Катя не выдержала и упала на колени.

– Матушка, простите. Я гордилась. Мне казалось, что я уже всё умею.

Матушка положила руку ей на голову.

– Это урок. Лучше сгоревшая просфора, чем сгоревшая душа. Запомни: в монастыре нет «я умею». Есть только «Господи, помоги».

Эти слова остались в сердце.

Теперь каждая её просфора будет начинаться не с муки, а с молитвы.

В ту ночь она снова работала в просфорной. И впервые каждое движение сопровождала вслух:

– Господи, помоги.

И печь больше не подводила.

Глава 11

Начался новый этап её монастырской жизни.

Если раньше дни Кати были расписаны привычными «монастырскими» работами – трапезная, просфорная, прачечная, – то теперь ей достались самые тяжёлые и простые послушания.

Днём она участвовала в ремонте помещений: таскала ведра с известью, помогала белить монастырские стены. Вечером – по старому расписанию – мытьё посуды до часу ночи. А раз в три дня – ночное дежурство в корпусе.

Подъём – в пять утра, кроме дежурных дней, когда разрешали подняться в восемь. Но Катя не могла себе позволить «отсыпаться».

«Если я не буду читать святых отцов, душа огрубеет», – думала она.

Поэтому вставала в четыре утра. Тихо зажигала лампадку в келье, открывала книгу – и читала хоть несколько страниц. Часто глаза слипались, буквы плавали, но она цеплялась за каждое слово.

Как-то вечером благочинная позвала её:

– Екатерина, завтра пойдёшь в коровник.

Катя вздрогнула.

– В коровник?

– Да. Там нужна помощь.

Она никогда в жизни не видела корову ближе, чем на картинке или в деревенской поездке на автобусе. Но возражать было невозможно.