Ольга Варс – Монастырь мне только снился (страница 12)

Катя улыбнулась.

– Значит, у нас тоже служба. Только другая.

Они сидели и разговаривали о многом. Лариса рассказывала о своей семье, о том, как тяжело было оставить родителей. Катя слушала и делилась своими мыслями:

– Иногда я думаю: неужели так будет всю жизнь? Мало сна, работа, брань. Неужели я выдержу?

– Выдержишь, – ответила Лариса. – Главное – не сама, а с помощью Божьей.

Мухтар тихо ворчал, когда слышал шорохи. Но никто не пришёл. К утру они спустились со стога и пошли спать до восьми.

Днём жизнь снова шла по кругу: коровник, огород, молитвы. Но самое тяжёлое для Кати было пасти коров с Наташей.

Наташа была послушницей, молодой женщиной с нервным характером. В монастыре она раньше была бухгалтером, но матушка перевела её в скит – «для смирения».

Наташа была недовольна всем.

– Я училась, у меня образование! – жаловалась она Кате. – А меня сюда, в навоз. Это унижение!

Катя пыталась её утешать.

– Послушание – это тоже школа. Может, Господь так смиряет нас.

– Смиряет? – фыркала Наташа. – Это издевательство.

Однажды, когда они пасли коров, случилась беда. Стоило Кате отвлечься на несколько секунд, стадо исчезло.

– Где они?! – закричала Наташа.

Они побежали через поле. И увидели – коровы ушли в лес.

Катя в ужасе. Сердце стучало: Что скажет мать Антония?

Они гнали стадо обратно. Коровы мычали, сопротивлялись. Одна особенно упрямая встала на месте и не хотела идти.

– Пошла! – закричала Наташа. – Ну иди же!

Но корова не двигалась. И тогда Наташа сорвалась. Она начала кричать, пинать её ногами, бить по бокам.

– Ненавижу вас! – кричала она. – Проклятое послушание!

Катя стояла, не веря своим глазам. Жители деревни, проходившие мимо, остановились и смотрели с недоумением. На их лицах было всё ясно без слов : Что это за монахи такие?

Кате стало жутко стыдно. Она хотела остановить Наташу, но язык не повернулся. Она только молча плакала, погоняя другую корову.

Через несколько дней Наташу забрали в монастырь. А ещё через пару месяцев Катя узнала, что она и вовсе уехала домой.

Эта история оставила в Кате след.

«Я могла остановить её? Или хотя бы сказать слово? Почему я молчала?»

Стыд и вина сидели внутри.

Но вместе с этим родилось и другое: понимание, что монашеский путь – не для всех. Что не все выдерживают брань, навоз, бессонные ночи. Что главное испытание – не молитвы и книги, а терпение и смирение в самых тяжёлых и унизительных ситуациях.

Вечером, в келье, Катя написала в тетрадь:

«Сегодня снова думала о Наташе. Ей было тяжело. Она не выдержала. А я? Смогу ли? Господи, дай мне силы. Я боюсь, что тоже сорвусь. Но верю: Ты не дашь больше, чем я смогу понести».

Она закрыла тетрадь и долго сидела в тишине.

За окном было слышно, как в стойлах мычали коровы. А в сердце Кати шёл свой бой. И она знала: этот бой будет продолжаться ещё долго.

Глава 18

Домовой храм в скиту находился на первом этаже дома. Небольшая комната с полукруглой стеной, которая напоминала алтарную апсиду. Там всегда пахло воском и чуть-чуть сыростью.

Из монастыря привезли старые стасидии, чёрные, местами скрипучие и обшарпанные. Они были тяжёлые, но давали опору: можно было слегка присесть и отдохнуть во время долгих служб.

– Садитесь в стасидии, кто устал, – говорила мать Антония. – Но сердце пусть молится.

На клиросе должны были стоять все.

Катя ещё плохо знала церковнославянский. Она старалась, но буквы путались, слова сливались.

Однажды ей поручили читать третий час. Она подошла к аналою, открыла книгу, начала читать. Голос дрожал, язык запинался о слова.

– Неправильно! – раздался за спиной резкий шёпот матери Елисеи.

Катя покраснела, но продолжала.

– Стой! – снова перебила Елисея. – Не так читаешь!

Каждое замечание было, как игла. Служба тянулась медленно, потому что Елисея всё время её останавливала.

Когда Катя закончила, мать Елисея раздражённо сказала:

– Ты что всё время делаешь ошибки? Читать не умеешь?

Катя сжала руки на груди и тихо ответила:

– Простите. Я никогда не читала третий час. Это был первый раз.

Тишина повисла ненадолго, и служба пошла дальше.

После этого случая Катя старалась читать сама про себя каждый день, чтобы больше не ошибаться. Постепенно стало легче. Петь на клиросе ей даже нравилось: пение объединяло, и казалось, что тяготы дня становятся чуть светлее.

Но служба была лишь одной частью скитской жизни. Тяжелее всего давался обычный труд.

В скиту не было воды. Чтобы привезти её, нужно было ехать к источнику. Две сестры садились в уазик, брали с собой ведра, набирали воду, носили её через мостик и заливали в 50-литровые баки.

– Осторожнее, не пролей! – кричала Клавдия, когда Катя с трудом несла бак вместе с другой сестрой.

Бак бил по ногам, плечи горели от тяжести. Катя стискивала зубы и шагала.

– Господи, укрепи… – шептала она на каждом шаге.

Однажды в скит привезли целый уазик комбикорма. На коровнике была одна Катя. Других сестер не оказалось: кто-то был на огороде, кто-то на службе.

Машина загудела, водитель открыл дверцы.

– Выгружать будем? – спросил он.

Катя кивнула. Внутри – тридцать мешков. Каждый по тридцать килограммов.

Рабочие, которые ремонтировали крышу, посмотрели на неё, но никто не подошёл. Катя знала: просить о помощи без благословения нельзя. Это считалось бы самоуправством.

Она взяла тележку.

– Ну, Екатерина, давай, – сказала сама себе.

Один мешок. Второй. Третий. Сил хватало всё меньше. Плечи ныли, спина ломилась. Но она тянула.

К вечеру все тридцать мешков были на месте.

Она села на ступеньку и закрыла глаза.

«Господи, как я это сделала?»