Ольга Варс – Монастырь мне только снился (страница 14)

Катя села на кровать и тихо прошептала:

– Господи, значит, Ты хотел смирить меня этим. Наказали несправедливо? Пусть. Накажи мою гордость.

Она легла и, несмотря на горечь, в душе было странное спокойствие.

Глава 20

Осень в скиту приходила незаметно. Сначала трава стала тусклой, потом листья на берёзах пожелтели, и воздух стал холодным по утрам.

В это время обычно коров перегоняли в монастырь, где были тёплые стойла и удобнее было ухаживать за ними зимой. Но в тот год матушка неожиданно решила иначе.

– Коров оставим в скиту, – сказала она. – И сёстры пусть будут при них.

Сёстры переглянулись. Решение значило одно: тяжёлое время впереди.

Дожди начались быстро. Дорога превратилась в кашу, трава в поле почернела. Коров приходилось гонять пастись до самого снега. Они шли по грязи, спотыкались, а за ними – сёстры.

– Господи, дай сил… – шептала Катя, вытаскивая сапоги из вязкой жижи.

Одежда мокла, руки коченели. Иногда казалось, что дождь никогда не закончится.

В один из таких ненастных дней к скиту неожиданно приехала машина. Из неё вышли люди с камерами и микрофонами.

– Мы по благословению матушки, – сказали они. – Снимаем фильм про монастырь.

Сёстры переглянулись. В тот момент они были в рабочем виде: кто в старой юбке, кто в выцветшей кофте, платки мокрые от дождя.

– Продолжайте свои дела, – попросили операторы. – Нам нужно снимать вашу жизнь такой, какая она есть.

И жизнь пошла своим чередом.

Катя с другими сгребала навоз. Дорожка от коровника до кучи была вся в грязи, тачка застревала в колеях. Она толкала её, напрягая каждую жилку, и чувствовала, как камера направлена прямо на неё.

«Господи, за что… – думала она. – В таком виде, вся в грязи…»

Сестра Варвара носила вёдра с водой, спотыкаясь на мостике. Клавдия с вилами бросала сено в стойла. Всё это операторы снимали крупным планом.

– Улыбнитесь хоть чуть-чуть, – сказал кто-то из съёмочной группы.

Катя удивлённо посмотрела на него.

– Улыбаться, когда таскаешь навоз? – спросила она тихо, но всё-таки улыбнулась через силу.

Оператор смутился и опустил камеру.

Вечером, когда съёмочная группа уехала, сёстры обсуждали.

– Интересно, какой фильм выйдет? – спросила Клавдия.

– Наверно, покажут, как мы подвизаемся, – вздохнула Варвара.

– А толку? Никто не увидит, каково это на самом деле, – сказала Катя. – Они снимали, как мы тачку толкаем, но не покажут, как руки потом дрожат и спина ломится.

Катя легла в келье и долго не могла уснуть.

«Странно. Люди будут смотреть и, может, восхищаться: «Вот какие монахини! Как трудятся!» А мы-то знаем: это просто жизнь. Грязь, усталость, обиды. Ничего красивого. Только крест. Но ведь и Христов крест не был красивым. Был тяжёлым и страшным. А без него не было бы Воскресения».

Она записала в тетрадь:

«Сегодня нас снимали. Может, где-то останется запись, как монашки подвизаются ради Христа. Люди подумают – подвиг. А для нас это просто день. Господи, Ты видишь всё. Главное, чтобы я жила для Тебя, а не для камеры».

В скиту снова пошёл дождь. Завтра нужно было гнать коров по грязи, снова тащить воду и сено.

Но теперь Катя знала: даже если об этом никто никогда не узнает, Бог видит каждую её каплю пота. И это было достаточно.

Глава 21

Зима в скиту пришла внезапно. Вчера ещё стояла слякоть, а утром земля была покрыта белым полотном. Снег падал мягко, тихо, будто хотел приглушить весь мир.

Коров больше не выводили в поле. Они теперь жили в стойлах – тёплых, но тесных. В воздухе стоял густой запах сена и навоза, а к утру к нему примешивалась холодная сырость.

– Теперь коровы на зиму останутся здесь в скиту, – сказала мать Антония сестрам. – Матушка так благословила.

Часто выключали электричество. Сёстры привыкли жить при лампах, но зимой это было особенно тяжело.

В тот день в пять утра у Кати была смена. Она вошла в коровник – темно, только пар от дыхания животных клубами поднимался в воздух.

Катя поставила свечки на подоконники. Маленькие огоньки дрожали от сквозняка, освещая тени на стенах.

– Ну, с Богом, – прошептала она.

Скрипнула дверь стойла. Навоз был тяжёлым, липким, и тачка с трудом катилась по полу. Катя сгребала лопатой, пар от навоза поднимался к лицу, и она морщилась.

– Эх, Катя, – пробормотала сама себе, – кто бы мог подумать, что твоя жизнь вот так будет выглядеть.

К шести утра подтянулись сёстры. Началась дойка.

Катя решила попробовать подоить Милку – ту самую, про которую все говорили, что она «тяжёлая».

Милка была молодая, чёрная, с блестящей шерстью корова. Глаза её смотрели настороженно, хвост часто бил по сторонам.

– Екатерина, не лезь к ней, – предупредила Клавдия. – Она своенравная. У нас у всех от ее вымени руки болят.

– Я попробую, вдруг получится,– ответила Катя.

Она присела рядом, взяла ведро и осторожно прикоснулась к вымени. И вдруг поняла: у Милки соски упругие, гораздо удобнее, чем у Рыжки.

– Смотрите-ка, ей даже нравится, – удивилась Варвара, проходя мимо.

Катя улыбнулась. В ведро зазвучала первая тонкая струйка молока.

– Ну что, Милка, может, мы подружимся, – сказала она.

К концу декабря в деревне начались пожары.

– Опять загорелось, – сказала послушница Ксения, возвращаясь вечером. – Третий дом за неделю.

– Кто же поджигает? – ахнула Катя.

– Воришки. Людей зимой почти нет на дачах, вот и пользуются этим.

Каждый вечер сёстры смотрели в окно на тёмное небо и искали отблески огня. Это было страшно.

– Господи, сохрани, – молилась Катя. – Если здесь загорится, коров не спасём.

Матушка позвонила мать Антонии.

– Всё, – сказала она. – Переводим коров в монастырь. Здесь небезопасно.

– Как же мы? – спросила мать Антония.

– Ты с Ксенией остаёшься стеречь скит.

Утром всё было похоже на военный сбор. Сёстры упаковывали вещи в мешки, складывали их в машину.

Коров вывели на улицу. Снег хрустел под копытами, пар валил из их ноздрей.

– Ну что, сестры, – сказала Клавдия, – сейчас побежим.