Olga V. Veles – Хроники славянской нечисти (страница 1)
Olga V. Veles
Хроники славянской нечисти
Глава
Хроники славянской нечисти
Пролог
Туман полз по земле, словно живое существо, — густой, молочный, с запахом гниющих листьев и чего‑то ещё, древнего, забытого. Он обволакивал стволы вековых елей, цеплялся за колючие ветви можжевельника, стелился над чёрной водой болота, будто прятал от людских глаз то, что не должно быть увидено.
В такой час, на границе дня и ночи, когда солнце уже скрылось за лесом, а луна ещё не взошла, в этих краях лучше было не ходить. Старики говорили: «Кто в туман забредет — того
Но Игнат не верил в сказки.
Он шёл тропой, которую помнил с детства, — узкой, едва заметной, петляющей между кочек и корявых корней. Сапоги хлюпали в ледяной воде, плащ отсырел и оттягивал плечи. Игнат ёжился, но упрямо шагал вперёд. В мешке за спиной лежали травы, собранные на рассвете: зверобой, полынь, корень дягиля — всё, что нужно для отвара, который, по словам бабки Марфы, отгоняет нечисть.
«Если сама бабка велела — значит, надо», — думал он, вглядываясь в белёсую пелену.
Туман сгущался. Звуки затихали: не слышно было ни птичьего крика, ни шороха зверька в кустах. Только собственное дыхание да стук сердца — слишком громкий, слишком частый.
И вдруг — голос.
Тихий, женский, напевающий колыбельную.
Игнат замер. Голос доносился откуда‑то справа, из самой гущи тумана. Знакомая мелодия — та, что пела ему мать, пока была жива. Но мать умерла десять лет назад.
Он медленно повернул голову.
В трёх шагах от него, прямо на болотной кочке, сидела девушка.
Белая рубаха, распущенные русые волосы, босые ноги, испачканные тиной. Она покачивалась, словно в трансе, и всё пела, пела, пела…
— Эй, — хрипло окликнул Игнат. — Ты кто?
Девушка замолчала. Медленно подняла голову.
Глаза у неё были пустые, белые, как у слепой рыбы.
— Игнат, — прошептала она. — Ты опоздал.
Глава 1. Деревня у Чёрного леса
Деревня Глухово стояла на краю Чёрного леса — так его звали испокон веков, и никто уже не помнил почему. Может, из‑за елей, таких тёмных, что даже в полдень под их кронами царили сумерки. А может, из‑за того, что в лесу этом пропадали люди.
Дома в Глухово жались друг к другу, как старики у печи. Крыши, крытые дранкой, поросшие мхом. Окна, занавешенные холстиной. У колодца — резной столб с изображением Перуна, давно облезший, но всё ещё внушающий уважение.
На окраине, у самого леса, стоял дом бабки Марфы. Не дом даже, а избушка — покосившаяся, с кривыми ставнями, с крышей, которую, казалось, вот‑вот снесёт ветром. Но Марфа жила здесь пятьдесят лет, и ни буря, ни нечисть её не трогали.
Сегодня утром Игнат пришёл к ней за советом.
— Опять
— Может, медведь его напугал? — попытался возразить Игнат.
Марфа фыркнула:
— Медведь, как же. Ты, парень, в лес сходи да послушай,
—
Бабка помолчала, потом тихо произнесла:
— Болотная Марь. Давно её не было слышно. А теперь, видать, проснулась.
Игнат сглотнул. Легенды о Марье он слышал с детства — о том, как она заманивает путников в трясину, как поёт колыбельные, от которых засыпают навеки, как её слуги — маревки и угарники — водят людей кругами, пока те не сгинут в болотной глуши.
— И что делать? — спросил он.
Марфа поставила перед ним кружку с отваром:
— Пойдешь на болото. Найдешь её след. И скажешь: «Марь, отступи. Глухово — не твоя вотчина». Если послушает — хорошо. Если нет… — она вздохнула. — Тогда придётся звать того, кто с
Игнат выпил отвар. Горько. Терпко. И от этой горечи вдруг стало ясно: сказки сказками, а в лесу и на болоте и правда творится что‑то неладное.
А значит, выбора у него нет.
Глава 2. На краю трясины
К болоту Игнат шёл на закате. Солнце, багровое и тяжёлое, цеплялось за верхушки елей, бросая длинные тени. Воздух был густым, влажным, пропитанным запахом тины и прели.
Он остановился у кромки воды. Перед ним расстилалась топь — чёрная, маслянистая, усыпанная островками осоки и кувшинок. Где‑то вдали, на самом краю видимости, мерцали блуждающие огни — то вспыхивали, то гасли, словно подмигивая.
— Марь, — громко произнёс Игнат. Голос прозвучал глухо, будто утонул в тумане. — Я пришёл с миром. Отступи, оставь Глухово в покое.
Тишина.
Только ветер шелестел камышами да где‑то вдалеке ухнула сова.
Игнат сделал шаг вперёд, на зыбкую кочку. Потом ещё один.
И тут он услышал за спиной смех.
Звонкий, девичий, но в нём не было ничего человеческого.
Он обернулся.
На берегу, там, где только что никого не было, стояла девушка в белой рубахе. Та самая, что встретилась ему в тумане.
— Ты опоздал, Игнат, — повторила она. — Она уже здесь. И она голодна.
Туман вокруг сгустился. Огни на болоте вспыхнули ярче.
И тогда Игнат понял: это только начало.
Глава 3. Домовой и овинник
Игнат вернулся в деревню под утро, вымотанный и бледный. Туман отступил, но тревога осталась — тяжёлая, липкая, будто болотная тина на сапогах.
Первым делом он направился к своему дому. Войдя внутрь, замер на пороге: в избе было не так, как он оставил. Печь, которую он накануне затопил, остыла, но на лавке у стола лежал свежий ломоть хлеба, а на подоконнике — пучок полыни, перевязанный красной ниткой.
— Дедушка-домовой, — тихо произнёс Игнат, кланяясь в пояс. — Коли помог — спасибо. Коли предупредил — дай знак.
В ответ за печью что‑то зашуршало, потом раздался короткий, недовольный вздох. Игнат понял: домовой встревожен.
Он вышел во двор. Овин стоял на отшибе, за огородами, — старый, покосившийся, с прогнившей крышей. Овинник, хозяин этого места, славился крутым нравом: тех, кто не уважал его, он мог и за ногу ухватить, и в дыму удушить.
Игнат положил у порога овина горсть зерна, щепотку соли и ломтик хлеба.
— Хозяин овинный, — произнёс он громко. — Помоги, подскажи: что творится в наших краях? Почему нечисть пробудилась?
Тишина.
Потом дверь скрипнула, приоткрываясь сама собой. Из щели вырвался клубок горячего воздуха, пахнущего печёным хлебом и чем‑то едким, звериным.
—
Дверь захлопнулась.
Игнат сглотнул. Если даже овинник боится — значит, дело хуже, чем он думал.