Ольга Толстова – Нет следа (страница 3)

Что они задумали?

И только потом он понял, что голос был не Рабаса, хотя бы потому, что женский.

Глубокий, чуть-чуть шелестящий… пробирающий до сладкой дрожи – только это не собственная реакция Винни. Это что-то струится по его телу, входя в него иглами через множество проколов: стол, на котором он лежал, начал свою работу.

Ещё одна порция сладости – и снова голос:

– Ты будешь звать меня Ши.

Он понимал, что с ним делают. Его точка наблюдения, центр логоса – медленное и тягучее мыслительное тело, которое он называл «Я», не было доступно никаким щупам. Оно всегда было таким неспешным и чуть-чуть затуманенным из-за недостатка воспоминаний, но Винни знал, что это он сам, неизменный от точки появления в канализации до сегодняшнего, растянувшегося на неизвестно какое время момента. Логос не переписать кодами, это вам не софт, можно ещё исправить железо или переиначить мясо, но до логоса добраться сложнее.

И всё же – это Винни тоже знал – возможно. Он боялся, что они найдут способ. Два настойчивых голоса, суровое Эго, именующее себя Рабасом и твердящее о правилах, и ласково-соблазнительное Ид, уверяющее, что следует звать её Ши. Рабас всегда приводит с собой щуп, а приход Ши знаменовал впрыск гормонов – строгость и удовольствие замыкались на этих двоих. Настоящие люди ли или смоделированные лично для него виртуальные конструкты, но они принялись за работу.

А он нырнул в себя и не показывался, выбрав равнодушие своим щитом.

Так что они – голоса, щуп, манипуляторы ложа – тыкались в его тела – мясное и информационное – но попадали в туман. Им это не нравилось.

Поскольку у времени не стало измерения в этой вечно закатной комнате, Винни не знал, когда именно они решили сменить тактику.

Но тогда он услышал третий голос.

Как холодный ветер, гоняющий по осени пыль меж домов Настоящей Берри, как оглушающий запах мяты – будто выдавили разом тысячу тюбиков зубной пасты, как дрожь от осознания ошибки через миг после окончательного подтверждения. Голос, разрушивший туманное равнодушие.

– Винни…

Он напрягся, будто надеясь вырваться с проклятого ложа, но манипуляторы тут же засадили в тело релаксант.

– Я говорил тебе, что она жива, – подал голос Рабас. – И что я могу сделать с ней, что захочу. Если ты не будешь сотрудничать.

– Что ты с ней сделал?!

– Пока ничего, – в голосе Рабаса послышалось удовлетворение: впервые Винни что-то произнёс вслух.

И Рабас принял это за шаг навстречу.

Щуп исчез – а с ним и Рабас, оставив Винни с сестрой как бы наедине.

Винни не сомневался, что никакой истинной уединённости в закатной комнате нет и быть не может. И всё же, пусть со стороны Рабаса это просто жест, но всё же жест расположения.

– Винни, – повторила Долли. – Я настоящая.

Она, конечно, понимала, что именно об этом Винни сейчас думает. Её слова вряд ли могли служить доказательством, но ему всё-таки… полегчало. Может быть, это обман. Но стоит исходить из того, что нет. Его судьба всё равно неизменна – он почти вещь, он принадлежит тем, кто зажигает сумму социальных очков на потолке, среди закатных красок, но если хоть одно его движение может спасти Долли, если она ещё там, то стоит исходить из этого.

Защищать. Защищать сестру до конца.

Он услышал, что отступили ветер и свежесть. Четыре слова – ровно столько свободы было дадено в этот раз. Следом Винни окунуло в возбуждение, привычно сопровождающее появление Ши:

– Она со мной и пока в безопасности, – прошелестела Ши. – Но если будешь упрямиться, они используют её. Она очень… – Ши как будто запнулась. – Славная. Не хочу, чтобы она пострадала. А ты?

Эта заминка убедила Винни: да, Долли здесь. Люди так и говорят о ней: с осторожностью, удивлением, неуверенностью, подбирая слова. Такое случайно не угадать. Ши сказала правду.

А значит, придётся подыграть им, кем бы они ни были.

Время делилось на отрезки, но не имело счёта.

Оно больше не двигалось, хотя в нём происходило движение: когда щёлкали манипуляторы, впиваясь в мясо, разрезая его и наполняя, перемешивая с новым железом, пропуская токи по мышцам. Винни не владел ими, не отдавал им команд. Они шевелились сами, насколько допускало ложе.

Время имело и форму цифр на потолке. То ускоряясь, то двигаясь медленно, они неуклонно накручивали новые порции долга.

Во времени раздавался голос Рабаса. Он отдавал команды – что делать, куда смотреть и о чём при этом думать: «думай „вверх“», «думай „прыжок“», «думай „спать“». Софт перемешивался с логосом, и это было больнее, чем сращение железа и мяса. Неизменное медленное пятно «Я» всё ещё плыло нетронутым на глубине, но на поверхности бушевали шторма, меняющие течения. «Думай „удар“».

«Не думай».

«Не так».

«Не так».

Даже когда он делал всё в точности, всё равно звучало «нет так». Чтобы измотать. Чтобы заставить сомневаться.

Чтобы дезориентировать.

Для него и так не существовало больше пространства и времени, но должно было не стать ещё и ощущений, и мыслей. «Не так».

Ученик не должен понимать учителя, потому что это не учитель, это хозяин. Его голос…

…в памяти. Рабас приносил с собой щуп не просто так: всё время что-то искал. Он больше не рылся в воспоминаниях флибустьера, он пытался пробиться к памяти ребёнка. Винни со слабым любопытством следил за этими попытками: и сам бы не отказался узнать, что же там есть. А Рабас с щупом будто блуждали меж тёмных силуэтов: память не исчезла, но от неё остались только какие-то формы, и ни одного источника света, чтобы сделать их видимыми. Но Рабас не…

…«думай о том, что думаю я», «угадай», «скажи, о чём я думаю».

«Кто из вас скажет мне, о чём я думаю?» Так Винни предположил, что он не один.

Были и другие ученики. На какой крючок поймали их?..

…ощущение от присутствия Ши ждало всегда – блуждало по мясу, касаясь то одного, нейропроводка, то другого – готовое воспрять в любой момент возбуждение. И рвалось вперёд, навстречу её голосу за секунду до того, как он начинал звучать. Это уже стало необоримым, и мерцающее тягучее «Я» просто приняло это как данность, не в силах ничего здесь поделать.

– Это же нарушение правил, ты понимаешь? – шептала Ши, и её голос входил в Винни и выходил обратно, как будто они поменялись ролями в этой древней игре. – Но процесс гибок, таким я его изобрела, и Рабас доверяет мне и моему процессу, я знаю, кому из вас что нужно. Тебе нужна сестра. Ты пойдёшь навстречу ей, из какого бы далёко она тебя ни позвала. Так зачем ломать то, что можно сделать податливым?

Он не отвечал, но, в отличие от Рабаса, Ши этого и не ждала. Ей нравилось слушать собственный голос:

– Я решаю, кто из вас что услышит. Так что я скажу тебе, почему ты здесь…

…мясо не принадлежало Винни и железо не принадлежало тоже. Они были отчуждены, подчинены только софту, а в том не осталось ни одного знакомого знака. И волны от прикосновений голосов и манипуляторов уже подтачивали логос. Но это ещё не казалось таким страшным, как отчуждение тела. Как странное, интеллектуальное, а больше не телесное ощущение, что «Я» стало воздушным шариком в пустоте. А всё, что составляло Винни от рождения, что накапливалось в нём и меняло его, перестало принадлежать ему…

…голос Долли оставался отрезвляющим холодом. Если бы не это, то мутное «Я» давно бы сдалось. Но существование Долли ещё укрепляло его, ещё давало знать, что…

…нравилось повторять: «Дефектная». Рабас наслаждался этим словом, каждый звук выходил почти сладострастным, единственное отступление от обычной холодности. Почему Рабасу так важно это? Он однажды спросил у Винни: как тот объяснял себе, что сестре не нужны импланты для глубоких сетевых нырков? Но Винни никак и ничего не объяснял себе, если это касалось сестры. Она просто существовала такой, какая…

…Рабас продолжал путешествовать в сумрачном лесу, где потерялись первые годы жизни Винни. Теперь это и в самом деле был лес, то ли настойчивость щупа превратила темноту в чащу, то ли память стала открываться себе самой. Вдруг там и в самом деле всегда был лес? Лес, лес, лес, лес…

Тёмный и жгучий.

(Терпкий и пряный.)

Пока Рабас блуждал во тьме, поглотившей детство Винни, Ши копалась в том, что было освещено. Она пролистывала день за днём, час за часом в поисках каких-то меток. Она касалась воспоминаний, связанных с Долли, крутила их туда-сюда, наблюдая,

как душной январской ночью двенадцатилетняя Долли бродила под стоками, не глядя под ноги, а только наверх, на чередование прутьев, клеток и осклизлых тёмных панелей, её слишком отросшие волосы шевелились сами по себе, ощупывая пустоту за её спиной, и Долли шептала что-то, эхо слов ползло по туннелю и тонуло в вечном ручейке на дне, а Винни, вдруг испугавшись, стоял в тени и ждал, когда же она замолчит, успокоится и вернётся домой, потому что знал, о чём она шепчет, хоть и не мог тогда разобрать ни слова, но в гулкой канализационной пустоте им опять овладело чувство, что , и ему казалось, что и волосы, и глаза Долли светятся в темноте она всё знает

как рушился лёд под её ожесточением, принявшим в сети форму колючего щита, она слишком быстро всему научилась, на что у других уходили месяцы, годы, и не стоило тому взломщику задевать её и бросать ей вызов, потом Винни увидел, какое выражение было на лице парня и как дёргался его заплывший кровью глаз