Ольга Толстова – Нет следа (страница 2)

Винни был из таких. И от трети до половины флибустьеров – выросшие игрушечные сиротки.

И Долли тоже.

Поэтому он помнит, как их группа наткнулась на неё среди свежесброшенного мусора. Как увидел сестру впервые.

Светленькая, маленькая (потом решили, что ей должно быть лет шесть), всё ещё слишком чистая для канализационных туннелей. У кое-кого тут же зачесались руки прибрать её себе.

И Винни, не думая, не зная, что же такое делает, просто встал перед ней. Впервые оттолкнул жадные, тянущиеся к нему и к ней руки.

Его всё-таки считали взрослым – имеющим право на часть добычи.

Он сам дал ей имя. Забрал в свою берложку. Научил всему – и говорить на их языке тоже; тот, на котором она тогда лепетала и который потом забыла напрочь, был очень чудным. Импланты не могли его перевести.

Потом Винни выстроил для сестры дом. Он заботился о ней, а она – когда подросла – заботилась о нём.

Зачем копаться в этих воспоминаниях? Они такие же, как у всех флибустьеров. «И мы – мы с ней такие же, как остальной канализационный мусор. Чего тебе от нас надо?»

Почувствовав его раздражение, щуп изогнулся снова, выплёвывая из своего нутра монтажную склейку, рифмующееся событие: восемь лет спустя, теперь Винни в самом деле взрослый, а Долли – нет, она же до сих пор подросток, но к тому времени она уже выучила правила, по которым в канализации существуют люди. Научилась самому важному: смотреть зло, упрямо и без страха. Взгляд истинной флибустьерки, если не умеешь не отводить глаз, то не жди здесь уважения.

И дальше пошли ошмётки: щуп вытаскивал из железа и мяса сохранённые данные и отбрасывал лишнее, устроив Винни адский калейдоскоп.

Даже не мув, а суперрваная последовательность кадров: вот они, идут рядышком, брат и сестра, остальные косятся на Долли, люди всегда так делают, и Винни не каждый раз может понять, что же в их взглядах. Но к ней как будто не привыкнуть, не удаётся не замечать её, даже если уже много лет живёшь по соседству. И потом она умеет смотреть в ответ не только взглядом флибустьерки, а так склонять чуть-чуть голову, сосредотачиваться – и тогда сердце сбивается с ритма и появляется нехорошее ощущение, что Долли . всё знает

Что всё, спросил Винни, услышав это от кого-то впервые. «Просто всё», – был ответ.

И спустя восемь лет после появления Долли они натыкаются на партию игрушек. Это не дети, но и не взрослые, какие-то коротышки, голые, лупоглазые, со штампами на спинах, волосами всех цветов, без первичных половых признаков – просто гладенькие везде. У них, получается, даже нет «системы сброса отходов». Они точно одноразовые. Они щебечут – это псевдоязык, он выражает эмоции, но не передаёт информацию, как абстрактные полотна. Винни напрягает память – в своём воспоминании – но, кажется, это не похоже на язык, на котором говорила Долли. В том точно был свой строй, слова… А это – просто звуки, бульканье, чтобы дать знать, что всё хорошо или плохо.

Так что: нет, считать коротышек людьми никто не стал.

Только Долли пыталась за них вступиться. Но эти игрушечки невозможно было спасти, даже сославшись на право получить свою часть из добычи. Если их поделить на всех, вышло бы по пять шестых коротышки на нос. Можно было спасти одного, хотя бы одного, повторяла Долли позже ночью, по её щекам текли серебристые слёзы, и она пыталась биться лбом о стол – бессознательно, чтобы заменить душевную боль физической, но Винни каждый раз подставлял ладонь. Ты мог бы спасти хотя бы одного, обвиняла она: он мог бы, если бы тогда поддержал её. Они бы сложили свои доли, и хватило бы забрать одного коротышку.

Но Винни не хотел ей потакать. Зачем им игрушка, которая к тому же очень скоро выйдет из строя? Как только закончится ресурс, который невозможно пополнить. Он потом узнал, что оказался прав: у коротышек не было ЖКТ. Одноразовые.

Может быть, и не задумывались такими, поэтому от них и избавились.

Кадры воспоминаний продолжали скакать – всё быстрее, смысл повествования исчезал.

Тот, кто читал его память, был нетерпелив. Скучал от деталей.

Произвольное внимание как у дохлой рыбки.

Винни отомстил Рабасу этой мыслью – и укол явно достиг цели, потому что щуп в ответ послал ещё одну мерзкую волну, но оно того стоило.

Последовательность обрывков подошла к концу.

После того случая Долли занялась льдом. Винни по-прежнему сортировал мусор, а она отказалась к «сбросам» притрагиваться. Окружающим было всё равно: главное, что Долли могла скидываться в общак. А откуда она брала деньги – кому какая разница?

– Дефектная.

Показалось, называть так Долли доставляет Рабасу удовольствие. Он повторил это снова, с оттягом, будто бил кнутом:

– Деф-ф-фектная. Никто не вспомнит о ней. Никто не заступится. Даже у тебя есть должок, а её не существует. Просто выброшенная игрушка.

Наверное, Рабас не лгал. Винни когда-то, глядя на себя, пришёл к выводу, что он всё-таки был кем-то рождён, а не выпущен. А Долли…

Он подозревал, что над генами сестры кто-то работал. Она как будто не выросла: в семнадцать лет почти детская фигура, низкий рост. Кукольное лицо с маленьким ртом и слишком большими, серыми глазами. И волосы – почти белые, но при этом жёсткие и толстые, как будто имели собственное представление, какую форму должны принять. Если им позволять, они дорастали до колен, окутывая Долли как ткань.

– Ты думал, как такие дорогие куклы оказываются в канализации? – Рабас продолжал читать его. И собственные софт и логос сдавали Винни с потрохами. – Только если их выбрасывают за ненадобностью.

В голове пронеслась мысль, за которую Винни себя тут же возненавидел: выбросить всё равно было бы расточительством. Потому что Долли выжила, а значит – была не такая уж дефектная.

– Да, – согласился Рабас, – я тоже так думаю. Барьер Кенга она перешла, хоть это нигде не зафиксировано, мы не нашли следов. И всё же кто-то был слишком расточителен, ведь даже в таком виде кукла сгодилась бы хоть на один раз. Маленькая, можно продать задорого. Значит, это сделал кто-то из вас: выкрал её, почистил ей логи и отправил в канализацию. Это были освободители или мясники.

Да, решил Винни, это логично. Освободители – кто-то из радикалов, украсть жизнеспособных кукол и «отпустить на волю» – самое то для них. Мясники… ну, допустим, что-то пошло не так и они упустили часть украденной добычи…

Ему не хотелось идти на поводу у Рабаса и размышлять об этом. Но если честно… много лет он старался не думать о том, откуда взялась Долли, потому что боялся, что она , и ему стало бы стыдно и даже больно. Но теперь его эмоции свободны: её уже не было рядом. Возможно, не было вообще нигде. Да и его собственная жизнь явно заканчивалась. всё узнает

– Ты ошибаешься, – ответил Рабас почти мягко. – За тобой должок, ты будешь жить, пока не выплатишь. А Долли… хм… пока мы не решили её судьбу. Но ты можешь выкупить не только себя, но и её. Если захочешь, конечно. Пусть это будет ещё одним стимулом.

Закат на потолке погас. Щуп покинул сознание Винни, оставив ощущение вовсе не облегчения, а неожиданной и очень неприятной пустоты. Неудобства.

Они уже что-то сделали со мной, решил Винни. Были уверены, что я соглашусь.

Закат превратился в поток информации. Они, кем бы они ни были, сочли, что теперь можно и объяснить правила.

«За тобой должок». Но это был не его долг. Социальная метка Винни куда-то вела: сам он никогда не мог найти её корни, натыкаясь на стену умолчаний и корпоративных секретов. Те, кто устроили облаву в канализации, искали, чем поживиться. Это было даже честно, невольно признавал Винни: такое уж место – канализация, где сегодня охотишься ты, а завтра – на тебя. Собиратели долгов, коллекторы, промышляющие в коллекторах, – мелкие компании, перепродающие потом добычу тому, кто заинтересуется. У этих охотников были возможности проследить почти любую метку. Что там пряталось – в потерянных воспоминаниях Винни? У него когда-то были родители, а у родителей были долги. Консолидированные, они превратились в одну большую сумму социальных очков, которой теперь владели те, кто запер его в закатной комнате. Долг так велик, что перешёл порог «Не навреди»: Винни фактически их раб. Они не могут его убить, но могут всё, кроме этого. И всё же – если бы не видели в нём ценности, то и заводиться бы не стали… Значит, шанс есть. Вот только…

Его мысли метнулись к Долли: если Рабас не лгал, то… за куклой нет и не может быть долгов, как нет на ней социальной метки. За неё совершенно некому заступиться: ни близких, ни работодателя, ни даже кредитора. Её не защищает даже закон о вещах, ведь она не была зарегистрирована. Так что её используют с максимальной выгодой – один раз. «Ещё один стимул»? Для чего? Чтобы сподвигнуть на что-то такую канализационную крысу, как Винни? Они и так сделают с ним, что захотят.

Мерцание информации на потолке погружало в апатию. Пустота разливалась по телу.

Закат вернулся, теперь в нём мерцали цифры.

Казалось, что долг прибавил очков. Это заставило Винни едва-едва, но всё же встрепенуться. Что случилось?

Ответ пришёл тут же:

– Мы разовьём ваш потенциал, и эти вложения окупятся.

Он сперва понял, что его долг будет ещё расти. Для чего бы они ни предназначили Винни, но это потребует вложений. А дальше? Чем он сможет погасить это… благодеяние?