Ольга Тимофеева – Манускрипт Войнича. Вспышка (страница 6)

Марк перечитал ответ дважды, задержавшись на фразе про репутационные издержки. Впервые за все годы работы эта формулировка, которую он сам произносил десятки раз на совещаниях как разумный аргумент, прозвучала для него не как здравый смысл, а как отговорка человека, который не видел цифры так близко, как видел их он сам последние два часа.

Он не стал спорить. Не в этот раз, не имея на руках подтвержденного диагноза. Но записал дату и формулировку ответа в отдельный файл, привычка, которую он раньше за собой не замечал, хранить документы не для отчетности, а на случай, если позже придется что-то доказывать, и не был до конца уверен, кому именно.

Глава 8

Весь тот четверг город простоял под низким, неподвижным небом, тем особым межсезонным небом, что не проливается дождем, а просто давит, час за часом, не меняясь ни на тон, ни на градус, будто атмосфера сама не могла решить, разразиться грозой или отступить. Воздух был плотным настолько, что даже обычная ходьба до метро оставляла ощущение духоты, хотя термометр показывал вполне умеренную температуру, и люди на улицах непроизвольно поглядывали вверх, ожидая перемены, которая все не наступала.

Артем позвонил в четверг вечером, голосом более хриплым, чем обычно, и пошутил, что подхватил что-то на работе, наверное, кто-то из коллег заразил, все вокруг то и дело простужаются в межсезонье. Яна знала его пятнадцать лет, с университета, и по этой шутке, брошенной чуть быстрее, чем требовалось, поняла, что он сам не до конца верит собственным словам.

— Температура какая? — спросила она вместо приветствия.

— Тридцать восемь и что-то. Не критично.

— К утру измерь еще раз, напиши мне.

Он написал в шесть утра, одно слово: «сорок». Она была у него через двадцать минут, благо жил он в пятнадцати от нее, домчавшись на красный свет дважды, чего никогда себе не позволяла, и то, что увидела, открыв дверь своим ключом, потому что он не смог дойти до прихожей, испугало ее сильнее, чем сама цифра на градуснике.

Он лежал на диване, укрытый двумя одеялами, и все равно дрожал, кожа блестела от пота, а глаза были мутными, полуприкрытыми, как у человека, который то проваливается в сон, то выныривает из него без всякого ритма. На вопросы отвечал с задержкой в несколько секунд, будто звук доходил до него не сразу. На запястье, там, где кожа тоньше всего, Яна заметила тонкий, ветвящийся рисунок, темнее обычных вен, расползавшийся от локтевого сгиба вверх по предплечью узором, слишком правильным для простого прилива крови. На секунду, прежде чем разум нашел этому разумное объяснение, ей показалось, что она смотрит не на кожу человека, а на лист, снятый крупным планом.

Сам он в эти минуты почти не различал ее голоса как отдельных слов, только как звук, слишком далекий, чтобы складываться в смысл, будто кто-то говорил с ним через толстое одеяло или через воду. Жар шел не снаружи, не с кожи, а откуда-то из самого нутра, словно под ребрами тлел уголь. Каждый вдох забирал этот жар вверх, к горлу, оставляя во рту тот самый металлический привкус старой монеты, о котором позже расскажет консультант. Только Артем в тот момент не мог назвать это привкусом, для него это было просто частью воздуха, частью того, чем стал весь мир за последние несколько часов. Свет из окна казался слишком ярким и одновременно недостаточным, точно комната то приближалась, то удалялась рывками. Собственная рука, которую он поднял, чтобы дотронуться до лба, показалась чужой, слишком тяжелой, слишком медленной, будто команда от мозга к пальцам шла через непривычно длинный, засоренный чем-то путь. Он хотел сказать Яне, что с ним происходит что-то, для чего у него нет слов, что-то, ощущавшееся не как обычная болезнь, а как медленное перетекание в другое, менее устойчивое состояние тела. Но вместо связной фразы вышел только хриплый, невнятный звук, и он снова провалился в ту же вязкую, не приносящую отдыха полудрему.

Скорая приехала быстро, но врач на месте только развел руками после первого осмотра: лихорадка неясной этиологии, госпитализация обязательна, дальше разбираться будут в стационаре.

В приемном покое Яну не пустили дальше регистратуры, и она провела там почти три часа, глядя на часы, отвечая на звонки родителей Артема, которые жили в другом городе и от паники говорили одновременно оба в трубку, перебивая друг друга. Она отвечала им спокойным голосом, тем самым, которым сама не верила ни одному собственному слову.

К вечеру ее наконец пустили в отделение, и врач, молодой, с темными кругами под глазами, признался ей прямо, без обычной больничной уклончивости. Вероятно потому, что она представилась как специалист смежной области, а не просто как знакомая, он решил, что с ней можно говорить не так, как с обычными родственниками.

— Мы прогнали весь стандартный набор, — сказал он. — Бактериальные, вирусные панели, паразитарные тесты. Ничего не совпадает даже частично. Как будто организм реагирует на что-то, чего в базах нет вообще. Одно я вижу по всем семи случаям: острый криз держится сутки-двое, потом состояние стабилизируется, тяжелое, но управляемое на аппаратах. Словно дальше оно просто ждет. И еще одно, чего я не могу вписать ни в одну графу истории болезни: от кожи в разгар криза идет запах, сладковато-металлический, точно во рту слишком долго держат старую медную монету, с легкой кислинкой под этим, как перед обмороком. Медсестры уже несколько раз спрашивали друг у друга, не мерещится ли им это, но запах чувствуют все до единого, только сказать о нем вслух решаются немногие.

— А если стандартные панели ничего не находят, что дальше?

— Отправили образцы на метагеномное секвенирование, — сказал он. — Метод не требует заранее знать, что ищешь, читает вообще весь генетический материал в образце подряд, а потом уже сравнивает найденное с базами данных. Если возбудитель действительно чем-то принципиально новым окажется, этот метод хотя бы теоретически способен его увидеть, даже без совпадения с чем-либо известным. Просто это не быстро и не дешево, и результата раньше, чем через несколько недель, ждать не приходится, а у нас уже семь случаев за считаные дни.

— Это же не единичный случай, — сказала Яна, вспомнив письмо с плато, вспомнив снимок прожилок, который так и не открыла заново за прошедшую неделю. — Я слышала про похожее с севера.

Врач посмотрел на нее внимательнее.

— Вы слышали верно. Нас предупредили сегодня утром, что регион подняли до желтого статуса, и что нужно передавать все подобные случаи в централизованную сводку. Ваш друг седьмой у нас в городе за сутки, и, честно говоря, я не знаю, седьмой ли по счету вообще, или просто седьмой, о котором мне доложили.

В коридоре, пока Яна ждала, когда ей разрешат зайти в палату, к ней подошел мужчина лет шестидесяти, представившийся Виктором Аркадьевичем, консультантом, которого экстренно вызвали из института инфекционных заболеваний. Стандартная схема не работала уже третьи сутки подряд по всей цепочке случаев, а он занимался редкими и атипичными формами последние двадцать лет. Говорил он с легким, почти стершимся южным акцентом, растягивая некоторые гласные чуть дольше, чем принято. На лацкане его пиджака, потрепанного и явно не менявшегося много лет, держался значок какого-то давнего медицинского конгресса, настолько старого фасона, что сама эта деталь выдавала человека, для которого профессия значила больше, чем внешний вид или карьерный рост.

— Вы ему кто, родня? — спросил он так, будто просто графу в бланке заполнял.

— Близкий друг. Я ботаник, работаю с высокогорной и приполярной флорой.

Что-то в его лице изменилось, едва заметно, словно она случайно произнесла пароль, который не собиралась произносить.

— Флорой, — повторил он и точно пробу снял голосом. — Тогда, может, вы и есть тот самый человек, с кем стоит поговорить не для галочки, а по-настоящему.

Он огляделся, будто проверяя, не слышит ли кто лишний, хотя коридор был почти пуст.

— Двадцать три года назад было похожее. Поменьше размахом, вспышка в одном районе, списали на редкую инфекцию, а куда еще спишешь, если объяснения нет. Тогда один исследователь ко мне приходил, имя вам ничего не скажет, все пытался эту хворь с манускриптом Войнича связать. Слыхали про такой?

— Слышала, — сказала Яна осторожно, чувствуя, как земля под ногами едва заметно смещается, тем самым чувством, что бывает, когда две несвязанные вещи в голове вдруг оказываются одной вещью. — Средневековая рукопись, ее никто не может расшифровать.

— Его тогда на смех подняли. И я смеялся вместе со всеми, чего уж скрывать. — Он посмотрел в сторону палаты, где за стеклянной дверью лежал Артем, подключенный к капельнице, и голос его сел, без всякого театра, просто от усталости. — Теперь жалею об этом куда больше, чем готов сказать на комиссии.

Яна ничего не ответила. Она смотрела через стекло на Артема, на его лицо, знакомое пятнадцать лет, ставшее за одну ночь чужим от бледности и пота. И думала о файле в собственном архиве, который так и не открыла, о рисунке растения, срисованного будто со сна, и о том, что случайностей вокруг действительно набралось слишком много для одной случайности.

Глава 9

Оказалось, что манускрипт можно скачать за две минуты.