Ольга Тимофеева – Манускрипт Войнича. Вспышка (страница 5)

Она знала это не из добросовестности исследователя. Она знала это, потому что искала замену сама, вечерами, урывками, читая статьи, которые давно вышли за пределы ее прямой специализации, потому что никто другой, кажется, не искал этого с такой же настойчивостью. А те, кто искал, делали это в рамках грантов с горизонтом в пять лет, тогда как у отца горизонт измерялся не годами исследований, а количеством дней, когда правая рука еще слушалась достаточно, чтобы держать вилку.

— Как твоя работа? — спросил он, меняя тему с той деликатностью, с которой обычно уводил разговор от себя, когда чувствовал, что дочь снова уходит в свои расчеты вместо того, чтобы просто посидеть рядом.

— Обычно. — Она не стала рассказывать про странное письмо с плато и про файл в архиве, который до сих пор не открыла заново. Рассказывать об этом означало бы признать, что она уже дважды за неделю ловила себя на мысли, не связанной с работой напрямую, а с чем-то похожим на предчувствие, а предчувствиями с отцом делиться не хотелось, ему хватало своих поводов для тревоги.

Он дочистил яблоко, разрезал на дольки той же медленной, методичной правой рукой, и протянул ей одну, не спрашивая, хочет она или нет, привычка из ее детства, когда яблоко на двоих было ритуалом более важным, чем сами слова, которыми они обменивались за столом.

Ритуал этот начала не она и не отец, а мать, задолго до того, как Яна научилась запоминать себя саму настолько ясно, чтобы отличать собственные воспоминания от чужих пересказов. Мать всегда чистила яблоко одной длинной спиралью, не разрывая кожуру, и маленькая Яна следила за этим завороженно, ожидая момента, когда спираль наконец упадет на стол целиком. Потом получала свою дольку с тем же жестом, тем же движением руки от матери к дочери, что теперь повторял отец, только более медленно, более осторожно, будто боялся, что рука подведет его на середине жеста. Она не помнила, чтобы кто-то из них двоих специально решил продолжать эту привычку после того, как матери не стало. Ритуал просто перешел от одного родителя к другому сам собой, без слов. Яблоко на двоих служило способом сказать друг другу то, для чего оба не находили слов ни тогда, ни теперь, а вовсе не простым угощением.

Она взяла дольку и подумала о том, что ищет замену лекарству уже два года. Каждый месяц ожидания забирает у нее не абстрактное время, а конкретную субботу, конкретный разговор про яблоко, конкретную возможность, что в следующий раз рука его подведет настолько, что и яблоко чистить станет некому.

— Знаешь, — сказал отец, глядя в окно, — я вот думаю, может, это к лучшему, что я так долго учусь заново эту руку слушаться. Не торопясь. Не как в двадцать лет, когда все хотелось сразу.

— Почему к лучшему?

— Потому что то, что делаешь не торопясь, обычно делаешь надежнее. — Он усмехнулся, будто сам не до конца верил в собственную мудрость, произнесенную вслух. — А то, что торопишься, потом часто приходится переделывать.

Она промолчала, потому что не знала, как сказать ему, что у нее самой времени на надежность, кажется, оставалось все меньше. Торопиться было ровно тем, чему учила ее вся ее работа последних лет: успеть раньше, чем очередной участок сырья погибнет при очередном оползне, раньше, чем очередная лаборатория закроет очередной проект за неактуальностью.

Уходя в тот вечер, она задержалась у двери своей бывшей комнаты, глядя на полки с инструментами, которыми отец не пользовался уже два года, но так и не убрал, будто оставлял их на месте не из сентиментальности, а из упрямой веры, что руки еще вспомнят прежнюю сноровку. Она не стала ничего говорить об этом, просто поцеловала его в щеку на прощание чуть дольше обычного и пообещала приехать в следующую субботу, как обещала каждый раз, зная, что обещание это единственное, что действительно в ее власти сдержать.

Глава 7

Серая точка на карте Марка перестала быть серой в среду утром, около одиннадцати, когда региональный эпидемиолог, тот самый, с усталым голосом, прислал не письмо, а запрос на срочный звонок, минуя все промежуточные инстанции.

— У нас седьмой случай, — сказал он, едва Марк снял трубку, без предисловий. — Все с той же реакцией. Двое в тяжелом состоянии.

— Общий источник заражения установлен?

— Все семеро так или иначе связаны с экспедицией на плато, либо сами были в составе, либо контактировали с образцами и оборудованием, которое оттуда вернулось.

Марк переключил карту на втором мониторе на детальный вид, увеличил регион вокруг плато, посмотрел на список населенных пунктов в радиусе ближайших ста километров. Список был короткий, но не пустой, три поселка, одна база геологов, вахтовый городок нефтяников, суммарное население которых, по последней переписи, едва превышало полторы тысячи человек. Цифра, которая две недели назад казалась ему статистически незначимой, а теперь начинала выглядеть иначе, стоило представить эти полторы тысячи не строкой в таблице, а конкретными семьями за завтраком.

Он набрал номер администрации ближайшего поселка, скорее по наитию, чем по протоколу, и через несколько гудков услышал женский голос, усталый и настороженный, привыкший, вероятно, к звонкам из района только с плохими новостями.

— Администрация, слушаю.

— Добрый день. Меня зовут Марк Игнатьев, я из региональной структуры, курирую эпидемиологическую обстановку вокруг плато. Хотел уточнить, знают ли жители о ситуации с экспедицией.

— Знают. — Голос на том конце стал жестче. — У нас тут все друг друга знают, вы в курсе. Двое из семерых заболевших наши, местные, работали на базе геологов подработку брали. Люди спрашивают, что делать, а мне нечего им ответить, кроме того, что написано в вашей сводке, а там одни общие слова.

— Что вы говорите людям сейчас?

— Говорю, мойте руки, не трогайте образцы, если кто привозил, следите за температурой. — Пауза. — Честно скажу, звучит не очень убедительно, когда сама не понимаю, от чего именно мою руки.

— Локализация?

— Пока да. Но у меня нет уверенности, что так будет и завтра. Инкубационный период мы толком не понимаем, у первых заболевших симптомы проявились через два дня, у последнего, кажется, счет пошел на часы.

Марк записал это отдельной строкой, подчеркнул дважды, привычка, которая у него появлялась только когда данные переставали укладываться в спокойный протокол.

— Что с идентификацией возбудителя?

— Ничего нового с прошлого раза. Панели не узнают. Секвенирование в процессе, но местная лаборатория не справляется с объемом, нужно передавать материал в центральный институт, а это минимум трое суток на логистику с учетом расстояния и погоды.

Марк на секунду замолчал, глядя на карту, на серую точку, которая после его же собственного распоряжения из главы про плато две недели назад так и осталась серой в общей сводке, потому что тогда данных для эскалации формально не хватало.

— Я поднимаю статус региона до желтого, — сказал он. — Официально, в сегодняшней сводке. И запрашиваю ускоренную логистику для образцов через военный борт, если гражданская почта не успевает.

— Это выше моих полномочий согласовывать.

— Знаю. Согласовывать буду я.

Он положил трубку и еще какое-то время сидел неподвижно, барабаня пальцами по столу быстрее обычного, прежде чем поймал себя на этом и сцепил руки в замок, как делал всегда, когда чувствовал, что тело реагирует раньше, чем он успевает продумать следующий шаг рационально.

Поднять статус региона означало запустить цепочку, которую он знал наизусть, потому что сам был частью структуры, которая эту цепочку выстроила. Уведомление вышестоящему руководству. Формирование оперативной группы. Первые вопросы от прессы, которых пока не будет, но которые появятся, стоит только официальному статусу измениться, потому что журналисты мониторили такие сводки внимательнее, чем хотелось бы структуре.

Он написал служебную записку, короткую, по существу, и в графе «рекомендованные меры» указал не только логистику по образцам, но и предварительное ограничение перемещения между поселками в радиусе ста километров. Понимал, что эта строчка вызовет сопротивление на уровне регионального руководства, которое не любило ограничений без стопроцентно подтвержденного диагноза. В обоснование он добавил короткую справку, вспомнив случай, который изучал еще в институте на курсе особо опасных инфекций. В 2014 году французские ученые под руководством Жан-Мишеля Клавери оживили вирус, названный Pithovirus sibericum, извлеченный из сибирской вечной мерзлоты, где тот пролежал не менее тридцати тысяч лет. А в 2023 году та же команда обнаружила и оживила еще несколько древних вирусов из того же региона, самому старому из которых оказалось почти сорок восемь с половиной тысяч лет. Марк процитировал этот случай в записке одной строкой, «прецедент высвобождения живых биологических агентов из вечной мерзлоты уже задокументирован и не является гипотетическим сценарием», понимая, что вряд ли это изменит решение, но не в силах не попытаться хотя бы так.

Записку он отправил напрямую своему куратору, минуя обычную очередь согласований, второй раз за две недели нарушая привычный порядок работы, и оба раза из-за одного и того же региона.

Ответ пришел быстрее, чем он ожидал, короткий, сухой: «Принято к рассмотрению. Ограничение перемещения пока не вводим, недостаточно оснований, есть риск паники и репутационных издержек при отсутствии подтвержденного диагноза. Прецедент с вирусами учтен, но касался лабораторных условий и других организмов, прямые аналогии в официальном заключении пока преждевременны. Логистику по образцам утверждаю».