Ольга Тимофеева – Манускрипт Войнича. Вспышка (страница 4)

Внутри было не про сроки цветения.

Автор письма, полевой ботаник откуда-то с северной станции, писал сбивчиво, с извинениями за неформальный тон, что образцы растительности, собранные в районе прошлогодней геологической экспедиции, показывают морфологию, не укладывающуюся ни в один известный вид региона. Не мутацию в привычном смысле, писал он, а что-то похожее на признаки, которые ожидаешь увидеть у растений, переживших резкий и длительный температурный скачок. Только в данных метеостанций за последние годы такого скачка нет, есть обычное медленное потепление, вписывающееся в общий тренд.

Яна отложила бутерброд.

Она читала письмо трижды, каждый раз задерживаясь на одном и том же месте, где автор прикладывал два снимка среза стебля, до и после, и просил коллег с опытом высокогорной и приполярной флоры высказаться, потому что местная лаборатория ничего вразумительного предложить не смогла. Снимки были плохого качества, пересвеченные, явно сняты на телефон в полевых условиях, но даже так рисунок прожилок на втором снимке зацепил ее профессиональным чутьем. Тем самым, что заставляет останавливаться посреди обычного дня из-за детали, которую коллеги пролистали бы не глядя.

Она не могла вспомнить, где видела такой рисунок раньше. Ощущение было из тех, что крутится на языке и не дается, знакомое лицо в толпе, чье имя стерлось.

В обед она показала снимки коллеге по кабинету, немолодой женщине по имени Тамара Витальевна, тридцать лет проработавшей с гербарными коллекциями и считавшей, по собственному выражению, что видела уже все, чем способна удивить ботаника природа.

— Артефакт съемки, — сказала Тамара Витальевна, едва взглянув на экран, и вернулась к собственному чаю. — Телефонная камера в поле при плохом освещении дает такие узоры сплошь и рядом, пересвет плюс сжатие изображения. Я бы не тратила на это время.

— А если не артефакт?

— Тогда пусть присылает нормальный снимок с микроскопа, а не с телефона в минус двадцать. — Тамара Витальевна пожала плечами с той спокойной уверенностью человека, для которого тридцать лет практики служили достаточным основанием не сомневаться. — Полевые ботаники присылают такое раз в месяц. В девяти случаях из десяти это либо освещение, либо неопытность.

Яна не стала спорить, хотя спокойствие коллеги ее не убедило. Она написала автору короткий ответ, вежливый, профессионально сдержанный, предложила прислать более качественные снимки, если будет возможность. И заметила по себе, что печатает быстрее обычного, будто торопится успеть спросить прежде, чем письмо потеряется в общем потоке рассылки, прежде чем автор решит, что тема никому не интересна, и перестанет отвечать вовсе.

Ответа не было ни в тот день, ни на следующий.

К среде она уже почти забыла про письмо, вытесненное обычными делами, звонком отца, который снова спрашивал про новое лекарство, и отчетом, который нужно было сдать до пятницы. Мысль о рисунке прожилок всплывала иногда некстати, в дороге, в очереди, и каждый раз она отгоняла ее как нерешенный кроссворд, засевший в голове скорее по инерции, чем по-настоящему важный: мозг просто не любит незакрытых пустяков.

В четверг вечером, уже дома, с чаем, остывающим на краю стола рядом с ноутбуком, она все же открыла архив старых сканов, с которыми работала три года назад для статьи про адаптивные признаки у видов, переживших климатические аномалии. Просто чтобы закрыть гештальт, найти похожий паттерн прожилок и убедиться, что память ее обманула, что совпадение случайное.

Квартира у нее была маленькая, однокомнатная, купленная в кредит пять лет назад в доме, чьи стены слышимость держали хуже, чем хотелось бы, зато окна выходили на тихий двор, а не на проспект. Обстановку она собирала по необходимости, а не по продуманному замыслу: книжные полки от пола до потолка вдоль одной стены, заставленные справочниками и старыми номерами ботанических журналов вместо художественной литературы. Письменный стол давно стал вторым рабочим местом помимо институтского, а диван служил больше местом, где она засыпала над работой, чем местом, где она действительно отдыхала. Единственным украшением, не имевшим практического назначения, был гербарный лист в рамке над столом, засушенный горный эдельвейс, подарок отца на защиту диплома, тот самый цветок, вид которого давно занесли в Красную книгу. Она хранила его как напоминание, откуда началась ее любовь к растениям, задолго до того, как эта любовь превратилась в профессию, а вовсе не как редкость саму по себе.

Совпадения она не нашла. Нашла кое-что похуже: в собственном архиве, среди отсканированных ею же материалов трехлетней давности, лежал файл, который она не помнила, чтобы открывала. Оцифрованная страница какой-то рукописи, подписанная в свойствах файла просто «arch_ref_04», без источника, без даты сохранения, кроме автоматической служебной метки.

На странице было растение, нарисованное так, будто его срисовали со сна.

Она проверила свойства файла внимательнее, кликая по вкладкам, которые обычно не открывала никогда: дата создания совпадала с периодом, когда она собирала материалы для той самой статьи. Но папка, в которой файл лежал, называлась общим словом «разное», куда она годами скидывала все, что не успевала рассортировать сразу. Она проверила почту за тот период, искала слово «манускрипт», слово «рукопись», любое письмо с вложением похожего формата. Ничего не нашлось. Проверила облачное хранилище, историю синхронизации, даже старый внешний диск, валявшийся в ящике стола без дела уже год. Файл существовал только в одном месте, без цепочки, без источника, будто возник в папке сам по себе.

Яна долго смотрела на экран, чувствуя, как по спине ползет холодок, не страх еще, а то предчувствие, что бывает перед тем, как понимаешь, что случайностей вокруг оказалось слишком много для одной случайности. Она грызла ноготь на указательном пальце, не замечая этого, пока не почувствовала слабый привкус крови, и только тогда отдернула руку ото рта. За окном квартиры город уже зажигал вечерние огни, кто-то снизу заводил машину, обычные звуки обычного четверга, и на их фоне собственная растерянность казалась особенно неуместной, будто она одна во всем доме заметила трещину в стене, которую никто больше не видит.

Она закрыла ноутбук, решив, что займется этим на выходных, когда будет время разобраться толком, а не урывками между работой и звонками отцу.

На выходных она не вспомнила. Жизнь, как обычно, оказалась плотнее, чем планы.

Глава 6

Отец жил в сорока минутах от нее, если без пробок, и Яна ездила к нему по субботам, план, который она себе установила сама и от которого не отступала, даже когда суббота выпадала на день, когда хотелось только лежать и ни с кем не разговаривать. Квартира его почти не менялась с тех пор, как она сама выросла и съехала: те же полки с инструментами вдоль стены в бывшей ее комнате, те же часы без стрелок на стене, которые он все обещал починить и так и не собрался. Тот же запах канифоли въелся в мебель настолько, что не выветрился даже после того, как руки перестали слушаться достаточно для пайки.

Мать Яны умерла, когда Яне было четырнадцать, быстро, в течение одной страшной зимы. Отец, вместо того чтобы искать утешения на стороне или в разговорах, ушел с головой в руки: паял, чинил, разбирал и собирал заново все, что попадалось под руку, соседские утюги, старые радиоприемники, часовые механизмы, которые чинить никто не просил, но которые он все равно приводил в порядок просто ради самого процесса. Яна тогда была слишком юна, чтобы понимать, что отец не чинит вещи, а собирает себя заново теми же неторопливыми, методичными движениями, но повзрослев, разглядела в этом узор, слишком похожий на собственную привычку теряться в работе, чтобы быть случайностью.

В эту субботу он сидел на кухне и правой рукой, той самой, что после инсульта два года заново училась держать вилку, аккуратно чистил яблоко. Слишком медленно, с той сосредоточенностью, с которой раньше делал вещи куда более сложные, паял платы, чинил соседям утюги, разбирал часовые механизмы просто ради удовольствия понять, как они устроены.

— Звонил в клинику сегодня, — сказал он, не поднимая глаз от яблока. — Сказали, новую партию обещанного препарата отложили. Снова.

— На сколько?

— Не уточнили. — Он наконец посмотрел на нее, и в этом взгляде не было упрека, только усталость человека, который слишком долго ждет вещи, которую ему обещали, но не может пообещать себе точную дату. — Ты не переживай, я привык.

Она не хотела, чтобы он привыкал. Привычка к ожиданию была ровно тем, что убивало быстрее, чем сама болезнь: покорное согласие на то, что чего-то может и не случиться, и это нормально, с этим можно жить.

Она знала фармакологию этого препарата лучше, чем сотрудники клиники, которые звонили ему с извинениями. Знала, что действующее вещество получали из растения, встречавшегося в природе только в узкой полосе высокогорья, и что три года назад тот единственный дикий участок, откуда бралось сырье, погиб при оползне, спровоцированном необычно сильными дождями. Синтетический аналог, над которым бились две лаборатории параллельно, до сих пор давал побочные эффекты, делавшие его непригодным для длительного приема.