Ольга Тимофеева – Манускрипт Войнича. Вспышка (страница 3)

В зале сначала было тихо, потом кто-то хмыкнул, не скрываясь, и смех, единожды начавшись, пошел по рядам с той готовностью, с какой смеются над коллегой, давшим повод почувствовать собственное превосходство.

— Простите, — сказал председатель комиссии, немолодой инфекционист, чей авторитет в области никто не оспаривал десятилетиями, — вы предлагаете нам лечить людей по нерасшифрованной рукописи, которую весь мир считает мистификацией уже сто лет?

— Я не предлагаю лечить. Я предлагаю проверить закономерность, прежде чем списывать вспышку на редкую спорадическую инфекцию, как было пятнадцать лет назад в соседнем районе, тоже без объяснения источника.

— Коллега, — сказал председатель, понизив тон, тем голосом, которым говорят с человеком, чье будущее в профессии решили пощадить, а не сломать окончательно, — идите домой, отдохните. У вас, вероятно, переутомление. Эпидемиологу вашего уровня не пристало искать ответы в оккультной литературе.

Смех в зале не был жестоким специально, был именно тем безобидным на первый взгляд смехом, каким смеются над человеком, слишком долго просидевшим над одной идеей в одиночку. Ремизов собрал распечатки, не поднимая взгляда, и вышел, провожаемый негромкими репликами, которые не были рассчитаны на то, чтобы он их услышал, но которые он услышал все равно.

После этого совещания за ним закрепилось прозвище, которое узнали даже те, кто не присутствовал в зале, «манускриптный доктор», произносимое всегда с той же интонацией легкой, необидной на вид насмешки. Финансирование дальнейших исследований, о котором он просил месяцем раньше, отклонили без объяснений через неделю. В личном деле появилась строка о «снижении профессиональной продуктивности», которую годы спустя прочитает совсем другой человек, в совсем другом городе, и не сразу поймет, что смотрит на зеркальное отражение собственной несостоявшейся ошибки.

Прошло двадцать три года. Тетрадь пролежала все это время в архивной коробке, сначала в его собственном кабинете, потом, после того как кабинет у него забрали, в общем хранилище, потом в цифровом реестре, куда материалы вносили без разбора качества, лишь бы освободить полки. Никто не открывал папку «неясные фрагменты» ни разу за все эти годы, кроме одного сотрудника архива, который в свое время бегло пролистал содержимое, не найдя ничего, что заслуживало бы отдельной карточки в каталоге, и вернул папку на полку.

Слово «гостья» в этой фразе значило не то, что предполагал переводчик двадцать три года назад. Не образ болезни вообще, а точное описание того, как ведет себя нечто, впервые появляясь в организме, прежде чем закрепиться в нем и остаться. Автор манускрипта не выражался метафорически. Он писал протокол для того, кто столкнется с этим снова, просто использовал единственные слова, которые были у него под рукой в пятнадцатом веке для описания того, чему тогда еще не придумали название.

Раздели воду по числу дней, что покажет небо. Не начинай раньше срока, даже если руки просят начать.

Через двадцать три года эта фраза окажется единственной подсказкой, объясняющей, почему первая попытка лечения, примененная слишком рано, не сработает так, как должна была.

Глава 4

Совещание называлось скучно: «координационная встреча по обновлению протоколов обмена биологическими данными между региональными лабораториями». Яна пошла на него только потому, что ее руководитель института в последний момент слег с гриппом и передал ей свое место в списке докладчиков, коротко предупредив по телефону:

— Там будет человек из структуры, который решает, дадут нам доступ к расширенной базе образцов или нет. Не спорь с ним при всех, даже если он не прав.

Марк сидел в третьем ряду с блокнотом, куда записывал не тезисы докладов, а вопросы, которые собирался задать после, привычка, оставшаяся с университета. Зал конференции, типовой гостиничный конференц-зал с рядами неудобных стульев и слишком ярким верхним светом, к одиннадцатому докладу успел заметно опустеть. Часть участников вышла размяться, часть демонстративно листала телефон, не скрывая усталости от четвертого часа подряд слайдов про протоколы хранения. Доклад Яны шел одиннадцатым по счету, время близилось к обеду, и она говорила о протоколе хранения образцов высокогорной флоры, о том, почему нынешние температурные стандарты не годятся для видов, адаптированных к резким перепадам. Краем глаза она заметила, как в середине третьего слайда человек в третьем ряду перестал писать и просто смотрит на экран.

После доклада, у стойки с кофе, которую организаторы поставили в фойе явно из вежливости, а не из щедрости, судя по количеству чашек, он подошел первым. За высокими окнами фойе стоял один из тех редких по-настоящему солнечных дней межсезонья, когда небо неожиданно расчищается после недели облачности. Яркий, почти летний свет, ложившийся на паркет длинными полосами, странно контрастировал с сухими докладами про температурные протоколы, которые весь зал только что слушал битый час.

— У вас в третьем пункте протокола противоречие, — сказал он вместо приветствия. — Вы предлагаете единый температурный режим хранения, но данные, которые вы же показали на пятом слайде, говорят, что оптимум разный для разных высотных поясов.

Яна не сразу поняла, восхищаться ей или защищаться.

— Это сделано специально, — сказала она. — Единый режим проще внедрить в региональных лабораториях, у которых нет ресурсов на дифференцированное хранение. Компромисс между идеальным и реализуемым.

— Значит, вы знали про противоречие и решили его не озвучивать.

— Не хотела тратить время зала. Это можно обсудить один на один, с тем, кому действительно важно.

Он посмотрел на нее чуть дольше, чем требовал разговор о температурных режимах, и она заметила, что уголок его рта дернулся, не совсем улыбка, скорее признание, что удар засчитан.

— Меня зовут Марк, — сказал он, протягивая руку. — Я буду смотреть заявки на расширенный доступ к базе. Включая вашу, я полагаю, судя по третьему пункту.

— Яна. — Она пожала руку, коротко, по-деловому, хотя рукопожатие вышло чуть более крепким, чем требовалось для протокольного знакомства. — И да, заявка уже в очереди.

— Я ее одобрю, — сказал он, — но с условием: вы перепишете дифференцированный режим отдельным приложением, не для всех лабораторий, а для тех, кто готов его внедрить. Не размывайте стандарт ради удобства тех, кто и так его не осилит.

Она не ожидала, что он ей это предложит вместо того, чтобы просто утвердить заявку формально, как делало большинство кураторов, с которыми ей доводилось иметь дело раньше. Это удивление, кажется, отразилось у нее на лице, потому что он добавил, чуть тише:

— Я читал ваши прошлые публикации, готовясь к сегодняшнему дню. У вас хорошая привычка не бояться неудобных данных.

— А у вас, кажется, привычка не бояться неудобных вопросов на публике.

— Только когда вопрос стоит того, чтобы его услышали все, а не только докладчик.

Кто-то из организаторов позвал участников возвращаться в зал, обед закончился быстрее, чем оба заметили. Марк убрал блокнот, где, как она успела краем глаза увидеть, помимо вопроса про третий пункт протокола, был записан еще один пункт, не относящийся к докладу напрямую: имя лаборатории, где она работала, и дата, видимо, для памятки связаться отдельно.

— Пришлите мне переработанное приложение до конца недели, — сказал он на прощание. — Я подпишу быстро, у меня как раз будет свободное утро в четверг.

Она кивнула, и уже направляясь обратно в зал, поймала себя на том, что запомнила не содержание разговора, а то, с какой точностью он формулировал возражения, без единого лишнего слова, без желания показать превосходство ради самого показа. Таких собеседников в ее работе попадалось немного, большинство либо соглашались слишком быстро, либо спорили ради спора.

По дороге домой тем вечером, застряв в обычной для этого часа пробке на въезде в город, она поймала себя на том, что дважды прокручивает в голове одну и ту же фразу, «у вас хорошая привычка не бояться неудобных данных». Она пыталась понять, что именно в ней зацепило больше, сам комплимент или то, что он потрудился прочитать ее старые публикации перед совещанием, которое для большинства кураторов было бы рутинной обязанностью, а не поводом готовиться заранее. Она сказала себе, что дело в профессиональном уважении, редкой вещи в ее области, и постаралась не задерживаться на этой мысли дольше, чем требовалось, хотя фраза продолжала всплывать еще несколько раз за вечер, некстати, между совсем другими делами.

Про плато, про архив, про то, что где-то в базе, доступ к которой он только что пообещал ей открыть, уже лежит сводка с непонятной температурной реакцией без узнаваемого возбудителя, ни один из них в этот момент не думал.

Глава 5

Новость попалась Яне не в ленте важных событий, а в узкой профессиональной рассылке, куда сваливались десятки писем в день и куда она заглядывала обычно раз в неделю, если вообще заглядывала. Тема письма звучала сухо, почти как шутка: «Необычная реакция локальной флоры на аномальное потепление грунта, предварительные данные, регион севернее обычной зоны наблюдений».

Она открыла его между делом, дожевывая бутерброд одной рукой, второй листая колесико мыши, готовая закрыть через десять секунд, если внутри окажется рутинная сводка. Из тех, что приходили каждую весну про смещение сроков цветения на неделю раньше обычного и оседали в архиве непрочитанными.